Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ
НЕИЗБЕЖНЫЙ ФИНАЛ
Первая грозная вспышка государственного антисемитизма в СССР, борьба с "безродными космополитами", казалось бы, должна была насторожить нас, евреев. Да, насторожила. Но как? Мы еще ревностнее выполняли свои обязанности, стремясь доказать советской власти свою верность, свою приверженность идеалам коммунизма. "Гляди, родная партия, какие мы хорошие, верные твои сыновья, как стараемся тебе угодить! Пойми свою ошибку и не повторяй ее!" — что-то в этом роде, наверное, бродило в те грозные дни в еврейских сердцах и умах.
И действительно, грозная волна накатилась и вроде бы отхлынула. Все мы облегченно вздохнули: партия поняла, партия никогда не ошибается, а если и допускает перегибы, то тут же немедленно исправляет их. Да здравствует партия!
Но вот наступил 1952 год. Вновь распоясались антисемиты на страницах газет и журналов, вновь запахло жареным! Что ж, думали мы, и эту волну пронесет, уж партия нас в обиду не даст!
Лично я так верил партии, чувствовал себя настолько твердо и уверенно, что летом 1952 года вместе с женой поехал отдыхать на черноморское побережье, в санаторий "Евпатория". С благословенного запада страны, такого уютного, теплого, культурного, мне никогда не хотелось возвращаться на восток — дикий, холодный, неприветливый, в Читу, где уже в сентябре приходилось облачаться в полушубок, валенки и шапку-ушанку, а в течение трех летних месяцев глотать носящиеся в воздухе пыль и песок. Давно уже лелеял я в душе дерзкую мыслишку попытать счастье, попросить перевод в одну из областей Западной Украины, поближе к родные местам.
Вернувшись домой, я решил действовать. У меня были все основания рассчитывать на поддержку отдела кадров и лично его начальника подполковника Бугая. Мы с ним были друзья, насколько возможна дружба в условиях нашего ведомства: частенько с женой бывали у него дома, куда нас приглашала его жена, работавшая вместе со мной в "украинской группе" "ПК".
И вот деловая встреча у него дома (кстати, последняя в истории нашей "дружбы"). Принял он меня дружелюбно, надавал массу полезных советов — как написать заявление, как оформить все документы, необходимые для получения перевода по собственному желанию.
Понятно, мы выпили за успех моего предприятия и, будучи под градусом, Вера Галицкая, жена Бугая, даже сказала: "Когда будем на западе в отпуску, обязательно заедем к вам".
С обещанной поддержкой начальника отдела кадров, следуя его мудрым советам, я обратился к своему непосредственному начальству, начальнику отдела "В" подполковнику Семакову с просьбой выдать мне характеристику вместе с согласием на перевод. Я рассуждал так: семь лет самоотверженной работы в отдаленных местах дают мне полное право для перевода, а, стало быть, и для разговора с начальником. И вот я сижу напротив него в его кабинете и "убалты-ваю" его. Я прочувствованно говорил о своей тоске по родным местам, о своем желании находиться рядом с оставшимися в живых родными и близкими мне людьми, о вреде забайкальского климата для моего пошатнувшегося здоровья и прочее, что принято говорить в подобных случаях. Что же ответил мне подполковник Семаков?
— Вы прежде всего коммунист, товарищ Авзе-гер, поэтому не имеете право ставить личные интересы выше государственных. Мало ли где я хотел бы работать! Возможно, мне хочется жить в Москве. Но интересы государства и партии требуют, чтобы я находился здесь, и я нахожусь здесь. И вы… именно здесь вы приносите больше пользы органам, чем сможете принести в каком-либо другом месте, и я лично вашей работой доволен. Конечно, незаменимых людей у нас нет, но как начальник отдела я должен сказать, что в данный момент не вижу человека, который мог бы руководить "украинской группой" вместо вас. Кроме того, вы переводчик в "международном отделении", ваша помощь бывает необходима и областному управлению. Скажите сами, где я в Чите найду сейчас такого человека, как вы? Если вы настаиваете, я характеристику вам дам, конечно, хорошую. А вот согласия на перевод дать не могу. Вы мне нужны.
Двойственное чувство владело мной, когда я выходил из кабинета Семакова: с одной стороны, было ужасно обидно, что после семи лет работы в органах начальство отказывается удовлетворить мою, в общем-то, вполне понятную, законную просьбу; с другой же стороны, меня прямо-таки распирало от гордости, что меня так высоко ценят, что без меня не могут обойтись. Вот как высоко я взлетел в глазах начальства! Ай да я!
Пыжась, как индюк, я вернулся домой и рассказал, не без гордости, разумеется, о состоявшемся разговоре жене, которая мудро решила, что первый блин всегда бывает комом. Мог ли я тогда предвидеть, что произойдет со мной и такими, как я, несколько месяцев спустя, когда буквально в один день все мы взашей были выброшены на улицу без всяких мотивировок и объяснений. А все из-за пятого пункта".
Во все время моей работы в органах госбезопасности жизнь как-то странно ограждала меня от столкновений с национальным вопросом, и прежде всего — с антисемитизмом. Можно сказать, я был почти ассимилированным евреем, образцовым продуктом ленинской национальной политики. Еврейскими делами я почти не интересовался, и только редко-редко, как в сорок девятом, какие-то смутные предчувствия, урызения совести на минуту-другую отравляли мне бездумное существование. Моей ассимиляции способствовали мой смешанный брак, партийная принадлежность, окружение.
Когда в послевоенные годы началась борьба с космополитами, я воспринял ее как обычную кампанию против проникновения чуждых нашему обществу идеалов, как борьбу с безыдейностью, формализмом, низкопоклонством перед гнилым Западом. Помню, нам был зачитан специальный "совершенно секретный" приказ МГБ. Смысл его сводился к тому, что органы МГБ обязаны повысить бдительность, ибо космополиты обманным путем пробрались в партию, причем на руководящие должности, чтобы успешнее разлагать ее изнутри. В общем, обычная комдребедень. А я, вместе с миллионами других, верил тогда в правдивость этой лжи и в необходимость всевозможных предупредительных мер для спасения советской демократии, социализма от посягательств извне при помощи подлых пособников внутри страны. Только где-то в самых-самых глубоких глубинах". Но сомнения, вернее, тени сомнения я героически отгонял прочь".
Сегодня всему миру известно, что кампания против "космополитов" была острием своим направлена исключительно против евреев, обвиненных в антипатриотизме, в еврейском буржуазном национализме, в попытках подрыва советской власти… Именно в то время были ликвидированы все учреждения еврейской культуры и искусства, начались дикие преследования еврейской интеллигенции, писателей. Практически эта кампания уже не прекращалась вплоть до провокационного дела "убийц в белых халатах".
Хотя много времени прошло с тех пор, тогдашние события, помнится, явились для меня полной неожиданностью. Не хотелось верить. А продуманность акции прямо-таки вопила о себе. Невозможно ж было поверить, что без санкции политбюро ЦК КПСС центральные, а вслед за ними и местные газеты развяжут разнузданную антисемитскую кампанию против евреев вообще и "врачей-убийц" в частности. Хотя еврейское население Читы было крайне малочисленным, на улицах, в общественных местах города можно было услышать враждебные, злобные антисемитские высказывания. Оскорбление евреев перестало считаться преступлением, как записано в той же пресловутой конституции, которая гарантирует и тайну переписки граждан. Под руководством партийных руководителей организованно проходили многочисленные собрания и митинги протеста против происков сионизма, империализма и реакции. Заранее заготовленные письма протеста, осуждающие "проклятых убийц", бездумно, с каким-то даже удовольствием подписывали десятки, сотни тысяч советских людей, "воспитанных в духе интернационализма и дружбы народов". Искусственно вызванный "народный гнев" грозил перерасти в откровенный погром. Искусственно ли? Не дремал ли зверь антисемитизма в душах советских людей испокон веков? Ему не давали рычать, показывать когти, поэтому до поры, до времени он молчал. Но вот сняли с него цепи, спустили с цепи, и он заговорил во весь свой отвратительный голос."