Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ

Страшные годы войны миновали. Союзники вынудили фашистских варваров капитулировать. Так закончилась гитлеровская авантюра в Европе. Ликвидация очага агрессии на Дальнем Востоке теперь стала делом времени. Советский Союз, "верный своему союзническому долгу", а на самом деле мечтавший об экспансии на восток и на юг, объявил войну империалистической Японии. С Запада на Восток были поспешно переброшены воинские соединения, имевшие богатейший боевой опыт, в том числе и весь наш Второй Украинский фронт. Сначала в Монголии, потом в Манчжурии я принимал участие в боях, освобождал Мукден, Порт-Артур и другие города.
  
После установления окончательного мира на всей планете наши воинские соединения были отведены в Забайкальский военный округ. В пустые, заброшенные казармы вновь прибыли солдаты. Я очутился в глухомани, где кроме воинских частей живой души не было. Зима в тех краях длинная и суровая. Мороз доходит до 50 градусов ниже нуля, поэтому в казармах стоял пронизывающий холод. Кормили солдат — хуже некуда, к тому же безжалостно гоняли на строевые и боевые учения, требуя железную воинскую дисциплину. Уставное требование о "безоговорочном выполнении всех приказов командира" превращало солдат в некие живые механизмы, хуже, — в скотину, послушно следующую за пастухом. Вот там-то я и познал весь ужас будней нашей армии, по сравнению с которым фронтовая вольница казалась раем. Не знаю, чем бы кончилась моя мирная воинская служба, если бы не внезапный коренной перелом в моей жизни, перелом, о котором я не думал, не гадал. Бывают же в жизни чудеса! Впрочем, едва ли можно считать чудом некую случайность, изменившую всю мою жизнь, которую, как я теперь хорошо понимаю, даже счастливой назвать никак нельзя.
В начале февраля 1946 года в наше подразделение прибыли из Читы два офицера, в распоряжение которых была немедленно отведена отдельная комната в штабе батальона. По их обмундированию трудно было определить, к какому роду войск они принадлежат, но по манерам, выправке чувствовалось, что они кадровые военные. Когда меня, после нескольких других бойцов, пригласили на беседу в их кабинет, я догадался по вопросам, которые мне задавали, что офицеры эти принадлежат к советской разведке. Вели они себя совершенно непринужденно, по-дружески, непрестанно шутили, давая мне понять, что и я должен себя чувствовать свободно, так как наша беседа как бы нас уравнивает, исключая всякое деление на чины-звания, а, стало быть, и воинскую субординацию. Но дружба дружбой, а служба службой. Миссию свою они выполняли неукоснительно: как бы между прочим задавали мне множество вопросов, касающихся в основном моей биографии, — где и когда я родился, живы ли родители, чем занимаются родственники, нет ли родичей за границей… Особенно они интересовались моим образованием, еще больше — знанием языков. В самом конце беседы поинтересовались, согласен ли я переехать в Читу, где находится штаб Забайкальского военного округа, для дальнейшего прохождения воинской службы. При этом они, разумеется, не упомянули, в каком именно подразделении мне предстоит служить, чем заниматься. Согласно армейским порядкам, на перевод военнослужащего в другое подразделение не требуется его согласия. У меня же явно испрашивали согласия, причем без обиняков намекали на то, что в новой моей роли мне будут созданы куда лучшие условия, чем те, которые приняты в нашем подразделении. Чем только не соблазняли неискушенного паренька двое демонов-искусителей! Обещали мне; например, что вскоре после переезда в Читу я смогу взять отпуск и совершить иутешествие к себе на родину, в Дрогобыч, разумеется, сулили хорошее питание, даже заработок…
Я не устоял перед великим соблазном, ибо терять мне, как говорится, кроме своих цепей, было нечего — мне осточертели и холод в казарме, и отвратительное питание, и изолированность части от внешнего мира, и солдатская муштра. Я принял их предложение. После чего они тут же попросили меня никому не рассказывать о нашей встрече и о нашем разговоре и пообещали очень скоро прислать из Читы вызов на мое имя.
Следует сказать несколько слов об этих офицерах, с которыми впоследствии я сошелся довольно близко. Оба они были сотрудниками органов госбезопасности: старший лейтенант Сергей Иванов работал в должности инспектора отдела кадров читинского областного управления МГБ; лейтенант Петр Черненко занимал должность руководителя национальной группы отделения военной цензуры № 115. С Петром Черненко у меня сложились особенно теплые, дружеские отношения, длившиеся несколько лет, пока мы оба работали в одном и том же отделе и жили по соседству. По вечерам он, бывало, заглядывал ко мне, я частенько навещал его, мы дружили семьями, вместе встречали праздники, выпивали, беседовали на самые разнообразные темы. Но вот что характерно: хотя наши жены тоже работали в органах и, подобно нам, многое знали, во многое были посвящены, мы, казалось бы, неразлучные друзья, о работе ни разу даже не заикнулись в этих дружеских беседах. В той среде, куда я попал, говорить о работе было категорически запрещено.
Именно Петр Черненко встретил меня на читинском вокзале, куда я прибыл для "дальнейшего прохождения воинской службы". Он-то и повел меня в читинское областное управление МГБ, где мне предстояло оформить прием на работу. — в то время (может, и ныне) большое четырехэтажное здание, целиком отданное на откуп дальневосточным чекистам. Как я вскоре убедился, это здание по тем временам было самым большим и самым лучшим в городе.
Для меня был заказан пропуск в отдел кадров, находившийся на втором этаже. Рядом с отделом кадров помещались финансовый отдел и бухгалтерия. В тот первый день я заметил также, что на первом этаже располагался обширный отдел "А", то есть архивный, а также огромный зал для проведения партийных собраний, торжественных заседаний, приемов, лекций и разнообразных других мероприятий. Именно тогда, в первый же день знакомства с новой моей работой, я понял, как солидно, основательно поставлено дело в МГБ. С внутренним трепетом я убедился в том, что это исключительное учреждение, на которое партия и правительство не жалеют средств, что структура, организация этого учреждения близки к совершенству, а авторитет его и влияние — к безграничности.
Дальнейшее знакомство с ним только утверждало меня в первоначальном мнении. Вскоре я более детально узнал внутреннюю структуру читинского управления МГБ. Оказались в нем и другие отделы, таинственные названия которых сами по себе внушали к ним почтение и даже у невиннейшего человека вызывали неудержимое желание как можно дальше от них держаться. Были оперативные отделы: пятый (внутренний), четвертый и отдел "Р" (глушение радиопередач) занимали третий этаж; на четвертом этаже помещался самый главный, второй, отдел (международный), здесь же находились кабинеты начальника управления, его заместителей и секретаря партячейки. Самыми оперативными отделами считались второй и пятый — внутренняя и международная агентура. Каждый из этих отделов состоял из нескольких гласных отделений и Бог весть скольких негласных, раскинутых в разных районах города и так строго законспирированных, что об их существовании знали только посвященные, а о местонахождении — лишь единицы.
В тот же день, на том же пути к отделу кадров управления, уже при входе в вестибюль я обратил внимание на царившую в этом учреждении тишину. Здесь не слышно было никаких разговоров, даже шаги проходящих людей заглушались ковровой дорожкой… Я подметил, как изредка выходят из своих кабинетов сотрудники — все чисто, хорошо одетые в ладную офицерскую форму или гражданскую одежду. В сравнении с солдатами, даже с офицерами нашей части они казались людьми из другого мира.
  
Долго ждать приема мне не пришлось. Инспектор Иванов, тот самый, который со мной уже беседовал, любезно пригласил меня к себе в кабинет, где кроме него было еще два инспектора. На его большом письменном столе лежала заранее приготовленная папка. Он ее раскрыл и извлек кипу анкет, которые мне предстояло четким почерком заполнить. Без преувеличений, в течение полных двух дней я сидел и, обливаясь потом, заполнял эти объемистые вопросники. Вопросы были самые разнообразные, многие из них разделялись на подвопросы, не дававшие возможности скрыть хоть одну-единственную неприятную детальку биографии. Среди прочего, к примеру, надо было сообщить имя и отчество дедушек и бабушек, девичьи фамилии бабушек, перечислить всех их сестер и братьев, даже если твои родители никогда с ними связей не поддерживали; следовало перечислить всех близких родственников, дать подробнейшие сведения о своем социальном происхождении, о роде занятий родителей и т. д. и т. п. Упаси Господь хотя бы на один вопрос ответить наивным "не знаю".