Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ
Проходили недели, месяцы. Бедный Васинюк начинал постигать жестокую правду. Он, в частности, понял, что жениться на своей избраннице ему не удастся до тех пор, пока она не вырвется из среды ссыльных, то есть не переберется куда-нибудь в благополучные края, где над нею не будет тяготеть великий грех ее родителей. Не отдавая отчета в тщетности своих усилий, Васинюк обивал пороги различных авторитетных организаций, прося о содействии, и по-прежнему писал письма… Увы, лучше бы он обращался к каменной стене!
Писал он на украинском языке, другого не знал. Мне приходилось читать его письма. Я воочию видел, как от листка к листку меняется его настроение, как под воздействием доставшихся ему бед он все более озлобляется и из преданного родине комсомольца превращается в ее врага, врага партии и правительства, доведших страну "до ручки", а людей до положения скотов. Со временем, убедившись в бесполезности апелляций к не верящей слезам Москве, он все свои письма стал направлять на родину, в Западную Украину — родичам и друзьям. В этих посланиях не было уже и следа былой веры в справедливость советской власти. Совсем даже напротив, в них живописались ужасы ссылки, жестокость руководства, невозможность добиться справедливости… Он дошел до того, что открыто начал отговаривать земляков от вступления в колхозы. "Организация колхозов, — открытым текстом писал он, — приведет к тому, что у вас не станет хлеба, как нет его в советских колхозах".
Конечно же, по стандартам "ПК" его письма квалифицировались как антисоветские, "антиколхозного содержания". По ним составлялись "меморандумы" и спецсообщения в управление МГБ. И в один прекрасный день честный советский милиционер Васинюк исчез.
Среди переселенцев поползли упорные слухи, что Васинюк был провокатором: ходил, мол, ходил, вроде бы от их имени строчил жалобы, а тут вот взял да и скрылся. Мигом всех позабыл! Если б его в другое место перевели, небось написал бы! Такие разговоры ходили между людьми, возможно, не без инициативы заинтересованного ведомства, то бишь тех же органов. Но мы-то в "ПК" отлично понимали, что произошло: обычный финал, следовавший за нашими "меморандумами" и "спецсообщениями".
Цензору "Украинской группы" попалось однажды безобидное письмо, но он обратил внимание на слова: "Написал бы тебе красным карандашом, но такого не имею, и купить его здесь негде". Цензор подумал: не все ли равно, каким карандашом написано письмо? И пошел посоветоваться с начальством. Было решено письмо отправить по адресу, а за перепиской отправителя отныне установить наблюдение. Спустя некоторое время выяснилось, что между получателем и отправителем заранее было условлено: если письмо будет написано красным карандашом или красными чернилами, это будет знак, что в ссылке живется очень плохо. В одном из последующих писем отправитель даже писал о своем намерении писать кровью.
СЕКРЕТНОЕ УСТРОЙСТВО ВСКРЫТИЯ "ДОКУМЕНТОВ" /ПИСЕМ/
Л. Авзегер. 1953 год, после увольнения из "органов"
Старший упопномоченный отдепа "В" капитан Рива Львовна Гопьденберг (спева), ценэор международного отдепении Леопопьд Ионасович Авэегер и сотрудник военной ценэуры № 115 Нина Лаэун.
План размещения почтамта и отдепения ПК г. Чите.
Страница из трудовой книжки Л. Авзегера с благодарностями за хорошую работу.
Страница из трудовой книжки Л. Авзегера с пометкой об увольнении по приказу 17/сс (совершенно секретно).
Группе сотрудников МГБ — слушатели вечернего университета марксизма-ленинизма при Читинском горкоме партии. Сидят (слева направо): начальник следственного отделения капитан Иванов-Михайлов, зам. начальника no политчасти областноrо управления МГБ подполковник Сорокин, зам. начальника отдела "В" подполковник Сазонов, инспектор отдела кадров управпения МГБ (фамилии не помню). Стоит (слева направо): оперуполномоченный отделения военной цензуры № 10 капитан Лавров, сотрудник 5-ro отдела МГБ (фамилии не помню), сотрудник того же отдела капитан Никитин и переводчик Авзегер.
Младший лейтенант Леопольд Авзегер. 1945 год, перед началом службы в МГБ.
Один из многих отказов польского ОВИРа Л. Авзегеру в выезде из ПНР в И3раиль.
Приходилось быть свидетелем "комичных" случаев. Ежегодно в те недобрые времена проводилась по всей стране общегосударственная кампания за единодушную подписку на заем. Подписка, как ныне говорят в СССР, проводилась на добровольно-принудительных началах. Партийным руководителям "спускали" план — кто где и на сколько должен подписаться, после чего начиналось "выжимание" плана с явным уклоном в сторону его перевыполнения. В ход шли самые грубые методы принуждения: угрозы, шантаж, даже аресты. Что ж, на предприятиях, в колхозах, где трудились "вольные", эти методы приносили плоды.
Но как заставить подписаться на заем переселенцев — озлобленных, ненавидящих советскую власть вместе со всеми ее "патриотическими начинаниями"? Удивительно, но хитроумные большевики-ленинцы вкупе с чекистами и тут выкручивались.
На шахтах, в леспромхозах несчастных ссыльных сгоняли на общее собрание. Какой-нибудь записной "пламенный" оратор клялся и божился перед ними, что в скором времени их дела будут пересмотрены и дальнейшая их судьба решится по справедливости. Но для этого, конечно же, "делом надо ответить на заботу партии и правительства", то есть всем, как одному, выполнить свой патриотический долг и добровольно подписаться на заем. Ну, скажите, кто при таких обстоятельствах не отдаст не то что месячную, — годовую зарплату?!
Верили лжецам, со слезами благодарности подписывались, а большевики, поняв, что рыбка клюет, еще и торговались, уговаривали дать побольше, что, понятно, будет учтено благодарной родиной. Отнимали последний кусок у обездоленных людей, которые, прожив всего три-четыре года при советской власти, не могли еще знать, на какие низкие трюки способны идти ее достойнейшие представители во имя какой-то жалкой премии или даже благодарственной грамоты парткома.
Но подобные фокусы удавалось проделывать только один раз. Ибо через год, при новой подписке на новый заем обманутые уже не верили никаким посулам и обязательно напоминали об обещанном пересмотре, требуя выполнения взятых обязательств. Без этого отказывались давать деньги. Что ж, лекарство находилось. Большевички в таких случаях переходили к прямым угрозам, заявляя, что факт отказа от подписки на заем будет расценен как групповое враждебное выступление против государства со всеми вытекающими отсюда последствиями. Любой советский человек знает, что это не были пустые угрозы. Если никакие уговоры не помогали, переходили к действиям…
Увы, наш бдительнейший "ПК" во всех указанных мероприятиях играл незавидную роль помощника карающих органов. Все описанные выше детали известны мне из прочитанных писем, в которых спецпереселенцы делились со своими родичами "новостями". Так вот, мы "оперативно разрабатывали" наиболее злокозненные "документы" и поставляли псам-оперативникам дополнительный материал для эффективной борьбы с "контрой".
