Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ
Жизнь переселенцев на новых местах представляла собой нечто невообразимое для благополучных граждан свободного мира. Их селили в землянках, бараках, хибарах, сараях. Мороз в тех краях доходит до 50° по Цельсию, а отапливать "жилые" помещения нечем. Самое страшное заключалось в том, что почти все переселенцы абсолютно не были подготовлены к тамошним условиям, ведь им не говорили, куда их везут и что необходимо прихватить с собой. Поэтому чаще всего они и не брали теплых вещей, продовольствия. Собственно говоря, такова и была "политика" властей: держать "врагов" в неведении, пускай дохнут, как тараканы, чем меньше их останется в живых, тем меньше с ними будет хлопот! И, представьте, мечта идиотов сбывалась. От тяжкого физического труда, голода, истощения, болезней люди мерли, как мухи. Подавленные, раздавленные обрушившимися на них несчастьями, потеряв всякую надежду на какое-либо просветление их судьбы, многие приходили в отчаяние и кончали жизнь самоубийством. По примерным подсчетам, за пять лет (1948–1953) в одной только Читинской области погибло не менее тридцати тысяч спецпереселенцев из Западной Украины. Только чего стоят подсчеты, не основанные на точной документации!? Не исключено, что число погибших было в три или пять раз выше. Это великая тайна органов, а они, будьте уверены, вовсе не заинтересованы сделать ее достоянием широкой общественности.
Конечно же, среди ссыльных имелось определенное количество настоящих, лютых врагов советской власти (может ли у такой власти не быть лютых врагов?). Но подавляющее большинство из них были обыкновенными простыми людьми, ничем перед родиной не провинившимися, и если со временем они становились-таки отчаянными врагами КПСС и социализма, то, поверьте, не без активнейшего содействия этой самой партии убийц и ее цепных псов — чекистов, делавших все возможное и невозможное, чтобы завоевать ненависть народа.
Люди бесхитростные, не наученные еще советской властью "нормам" поведения в социалистической стране, они в своих письмах и писали все, что на душе скапливалось. Не скрывали своей ненависти к палачам, своего недовольства жизнью, полагая, что все самое ужасное они уже познали, что ничего худшего с ними уже произойти не может. Интересно отметить, что во многих письмах они сравнивали свое положение с положением евреев в гитлеровских лагерях смерти и даже утверждали, что их ждет та же участь, которая постигла евреев, попавших в лапы к фашистам (вот когда появилось сочувствие к "жидам"). Немалое количество писем свидетельствовало о том, что отчаявшиеся ссыльные искали утешение в молитвах, обращались к Богу, полагая, что только Он один в состоянии им помочь.
Все поселенцы без исключения живописали то, что творилось на местах их нового жительства. Сообщали родственникам о длинных очередях за хлебом в магазинах, о хронической нехватке молока и других продуктов питания, а также промышленных товаров первой необходимости, о непосильном труде на шахтах и на лесоповале, о холоде, голоде, высокой смертности и других лишениях и бедах. Они умоляли близких прислать им побольше продовольствия, теплую одежду и деньги, подчеркивая, что без всего этого они обречены на медленную смерть. Не было писем, не орошенных горькими слезами.
Как всегда и везде, были и среди несчастных "западников" идеалисты, которые искали справедливость в Москве. Они отправляли слезные послания различным высокопоставленным партийным и государственным советским деятелям, наивно полагая, что можно тронуть их сердца описанием бед своих и доказательствами своей невиновности. Им предстояло очень быстро убедиться в том, что их жалобами никто не занимается. Еще бы! Кто осмелится оспаривать мудрость, справедливость решения "отца народов"! Поток таких писем иссякал сам собой по мере того, как несчастные осознавали тщетность своих усилий и надежд.
Наряду с правдоискателями были среди поселенцев и отчаянные головы, прекрасно понимавшие, что спасение придет не от коммунистов. Такие смельчаки в своих письмах открыто призывали к борьбе с советской властью, с коммунистами, клялись отомстить своим мучителям.
Особенно усилился поток таких "агиток" во время войны в Корее. На эту войну поселенцы, цеплявшиеся, как утопающие за любую соломинку, возлагали большие надежды, свято веря, что она принесет им желанное избавление. Виновниками своих страданий они считали всех русских без исключения, называли их "оккупантами", "супостатами", "мучителями" и не скрывали своей ненависти к ним. Надо признать, что преступные действия советских властей, партийных чиновников, чекистов только утверждали их в своей правоте.
Итак, я был старшим группы цензоров, проверявших письма сосланных в Забайкалье западных украинцев. По сути дела, я и "мои" люди решали судьбу их писем. Думается мне, что не я один, а и мои коллеги призадумывались над тем, что за каждым письмом стоит живой человек, которого силой вырвали из родного дома и, ни в чем не повинного, сослали туда, куда Макар телят не гонял. Но что могли сделать мы, за которыми также следило "недреманное око" органов? Ничегошеньки! Даже по-человечески обменяться мнениями с коллегой на эту тему было невозможно, так как взаимное недоверие постоянно культивировалось среди нас, и всякое "лишнее" слово грозило непоправимой бедой. Получалось так: скажешь или предпримешь что-нибудь, — и им не поможешь, и себя погубишь. Вот и приходилось молчать, воды в рот набравши…
А доблестных чекистов плачевная судьба ссыльных нисколько не волновала. Органы, в том числе и наш отдел "В" вместе с его отделением "ПК", бдительно следили за тем, чтоб производилась соответствующая фильтрация писем переселенцев. А фильтрация эта имела одну цель: препятствовать, пресекать распространение сведений о тяжкой доле несчастных, попавших под жернова МГБ.
Согласно инструкции, которой я был обязан руководствоваться в работе, и которую мы обычно называли "перечень", разрешалась только такая переписка, которая подпадала под понятия "семейная", "бытовая", "интимная" или "дружеская". Без рассуждений, наблюдений, выводов, вредных для советской власти!
На наше "еврейское счастье", подавляющее большинство писем как раз и относились к той категории, которая не подходила ни под одно из перечисленных выше понятий. А это означало, что их надо "подвергнуть конфискации". Мало того, это также означало, что на их авторов следует завести "наблюдательные дела". Мы такие дела и заводили. И накапливались у нас груды папок, в которых содержались аккуратно подшитые "документы", неопровержимо свидетельствовавшие о злокозненности взятых под наблюдение лиц. В справках, которые нам приходилось строчить во множестве, высказывания "безответственных" сыльных получали стандартные определения: "антисоветские выпады", "клеветнические измышления" и т. д. Письма, естественно, подлежали безоговорочной конфис кации.
Помню, однажды я попытался "трепыхнуться". Зашел к моему непосредственному начальнику Новицкому и прямо и открыто изложил ему пришедшую мне в голову "гениальную" мысль. Я сказал ему, что чересчур уж массовая конфискация писем является несомненным нарушением нашей конспирации и может привести к самым печальным для нас последствиям. Увы, я не был понят. Новицкий вежливо, но твердо отклонил мой демарш, сославшись на тот же великий принцип органов: "Лучше переборщить."
И перебарщивали. Да еще как! Хотя очень скоро ссыльнопоселенцы поняли, что и как надо писать, чтобы их письма доходили до адресатов, нередко все-таки нам приходилось свирепствовать вовсю. Типичным, стандартным было такое положение: из двух с половиной тысяч проверяемых за день писем больше половины мы вынуждены были "подвергать конфискации". Не только Новицкого, но и более высокое начальство не волновало такое ненормальное положение вещей. Наоборот, это считалось признаком хорошей работы, проявлением революционной бдительности. Поистине, "чем хуже, — тем лучше".