Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ

Много времени прошло с тех пор. Но мои ежегодные длинные путешествия с Дальнего Востока в те или иные местности европейской части СССР помню хорошо. Что поделаешь, то была частица моей жизни, а, надо признаться, я любил путешествовать, видеть новые места, знакомиться с новыми людьми… Это не ностальгия, нет. Мы вольны презирать, ненавидеть режим, установленный большевиками в СССР, но нельзя не отрицать того несомненного факта, что природа этой страны пре красна. Представьте себе, поезд мчится вдоль "славного моря, священного Байкала", среди нескончаемых сосновых лесов, по безбрежным степям, сквозь дикие горы, над величайшими в мире реками. В отличие от нашего крохотного Израиля, кстати сказать, тоже не обойденного милостью Божьей, Советский Союз — огромная страна, с разнообразнейшими климатическими зонами, географическими поясами, щедро одаренная всеми мыслимыми и немыслимыми природными богатствами. Тем резче бросались в глаза на моем длиннющем пути опустошенные огромные пространства, нищие деревеньки с глинобитными домиками, скверная одежонка крестьян и рабочих, непролазная грязь дорог, скудость снабжения продуктами питания, товарами ширпотреба. Этот контраст изредка наводил на размышления, но ведь всегда под рукой были контрдоводы о временных трудностях, которыми легко было успокоить растревожившуюся вдруг совесть. И все же именно в тех путешествиях впервые начали грызть меня сомнения в правильности избранного пути, в правоте партии… Нет, я бы солгал, если б сказал, что это хоть в малейшей степени походило на то, что ныне принято называть диссидентством, инакомыслием.
  
Ведь сказано же: пока гром не грянет, мужик не перекрестится, и требовался весьма мощный толчок, чтоб я все понял, отрекся от своих взглядов и порвал со всем своим прошлым. В конце концов, я был не более чем песчинкой в двухсотмиллионном море — спокойном, ленивом, безмятежном в охраняемом партией от вольных ветров пространстве. Какое я имел право быть зрячим среди слепых, голосистым среди немых?
Поезда дальнего следования были битком набиты. На вокзалах, в вагонах бродили пьяные инвалиды, они пели сентиментальные песенки, рассказывали анекдоты, а также пикантные подробности об "абрамчиках", люди смеялись, жалели их, щедро подавали. Кстати, в начале пятидесятых инвалиды перестали появляться в поездах. Как вскоре мне стало известно, их, верных защитников родины, тоже не миновала злая судьбина: по распоряжению "отца народов", их всех переловили органы и отправили подальше от глаз людских, на архипелаг ГУЛаг, откуда многие из них уже не вернулись. Но я отошел от темы. В вагонах пассажиры коротали время кто как мог: читали газеты и журналы, играли в шахматы, домино, в карты. Я любил преферанс. На "пулечку" приходилось подбирать партнеров в других вагонах. Как правило, во время игры выпивали, закусывали, вели разговоры на разнообразные темы: о футболе, кинофильмах, погоде, иногда пели песни. Ведь путешествие до Москвы продолжалось семь суток. В каждом вагоне был свой проводник, который следил за чистотой и порядком, информировал пассажиров об остановках, выдавал постельные принадлежности, настольные игры и, разумеется, приносил чай и печенье. В поезде имелся вагон-ресторан, где можно было заказать вкусный обед из трех или четырех блюд, выпить водки, коньяка, пива, весело провести время.
Это влетало в копеечку, самый скромный обед в вагон-ресторане был не по карману простому советскому человеку, туда ходили лишь "избранные" вроде меня или спекулянты, воры, расхитители государственной собственности. Вот в какой компании оказывались верные "слуги народа", вроде работников партийных или советских органов, прочих "органов" советской власти. Знаменательно, не правда ли?
Простой люд перед дальней поездкой запасался продуктами питания, выпивкой, а если в дороге припасы иссякали, прикупал на остановках у колхозников и мелких торгашей горячую картошку, соленые огурцы, молочные изделия, грибы, ягоды.
Каждому свое, — как было начертано над входом в один из гитлеровских лагерей смерти.
В Дрогобыч, город моего детства и юности, я прибыл после восьми суток пути, в том числе — двух пересадок — в Москве и во Львове. Каждый, кто пережил войну, эвакуацию, кто воевал на передовой или трудился в глубоком тылу, легко может себе представить волнение, охватившее меня на перроне дрогобычского вокзала. Я вернулся победителем: грудь мою украшали ленточки боевых наград, в нагрудном кармане лежало некое удостоверение о моей принадлежности к высшей элите… Но до чего же горько, когда в родном городе никто тебя не встречает!
Чем больше бродил я по знакомым, истерзанным войной улицам, тем тоскливее становилось на душе. Родные, как я уже говорил, погибли во время гитлеровской оккупации, друзья разбрелись по стране… Да и сам город словно изменил свой облик, мало чем напоминая мне тот, другой Дрогобыч, который я некогда знавал. Когда-то его центр кипел жизнью, теперь он казался пустоватым, скучноватым, а окраины и вовсе вымерли. Ни одного знакомого не встретил я на улицах. И вообще во всем городе уцелело всего несколько евреев.
Гнетущее впечатление все более охватывало меня. Уже дня через два я поймал себя на странной мысли, что с нетерпением жду момента, когда смогу пуститься в обратный путь, в далекую Читу — за десять тысяч верст от своего бывшего дома и горьких воспоминаний о понесенных утратах…
Что мне прежде всего бросилось в глаза в родном Дрогобыче? Помимо почти полного отсутствия евреев, я заметил также, что польское население города покинуло его, переселилось в Польшу, вероятно, в надежде спастись там от большевиков. Опустевшие квартиры интенсивно заселялись переселенцами из России, которых направляли в "освобожденные" районы для организации советской власти. В своем большинстве это были коммунисты, занимавшие руководящие должности во вновь создаваемых учреждениях, на предприятиях. Местное украинское население доверием властей предержащих не г.:ользовалось, ему отводили роль вспомогательную, то есть низко оплачиваемые рабочие места на заводах, фабриках, стройках. Во всех учреждениях города, как и в районных центрах, украинский язык не употреблялся, официальным языком считался русский. Так начался обычный в условиях "марша к коммунизму" массовый процесс руссификации, который на этих землях продолжается и по сей день.
Естественно, такая политика вызвала стихийное сопротивление со стороны украинского народа. Начались массовые выступления против великодержавных шовинистов, против насильственной руссификации исконно украинских земель. Повсюду на домах и заборах можно было увидеть листовки следующего содержания:
 
 
"Встань, Тарасе, встань, Богдане,
 
Закувалы нас в кайданы.
 
Ци кайданы треба рваты
 
Украине волю даты.."
 
 
или:
 
 
"Дайте волю и свободу
 
Украинскому народу".
 
 
".В городах, а больше в деревнях стали появляться так называемые "бандеровские банды", объявившие чуть ли не священную войну русским "братьям". Их конечной целью было создание "самостийной Украины", они беспощадно убивали коммунистов, советских служащих, солдат и офицеров советской армии, работников милиции и, разумеется, МГБ. В течение нескольких лет в западных областях Украины шла настоящая партизанская война, в ее огне гибли не только непосредственные виновники политики руссификации, но и неповинные ни в чем граждане, в том числе, конечно, и евреи. Так как мирное население целиком и полностью поддерживало сподвижников батьки Степана Бандеры, Сталин и его "соратники" разработали план уничтожения бандеровской вольницы, во-первых, поголовного наказания его сторонников, во-вторых. Так началось массовое выселение "подозрительных элементов", "кулаков", "подкулачников", "прихвостней бандитов" в Восточную Сибирь и в другие отдаленные места СССР. По части расправы с неугодными сталинский режим, как известно, не знал себе равных, что же до изобретения подходящих эпитетов, которыми их следовало заклеймить перед всем советским народом, то тут у чекистов был накоплен такой опыт, какого не имела ни одна служба безопасности мира.