Обрученные с Югом

— Оставь мои ноги в покое, негодяй! — требовал он.
— Это моя работа, мистер Кэнон. Вы всегда артачитесь. Но мы с вами оба прекрасно знаем, что массаж доставляет вам удовольствие. Он дает ногам облегчение.
— Я никогда ничего подобного не говорил, не надо придумывать!
Я взял его правую ногу, поставил себе на колено и насухо вытер. Столь интимный контакт лишил его сил сопротивляться, и когда я приступил к левой ноге, он обмотал голову полотенцем.
— На следующей неделе займемся педикюром. — Я внимательно осмотрел его пальцы. — Сегодня отеки гораздо меньше.
— Господи, и ради этого я живу? — простонал мистер Кэнон. — Чтобы какой-то уголовник похвалил мои ноги?
Я смазал его ступню кремом с добавками алоэ и эвкалипта и начал массировать от пятки к пальцам. Иногда он постанывал от удовольствия, иногда от боли — если я надавливал чересчур сильно. Моя задача — размять его ступни так, чтобы они покраснели и по ним начала циркулировать кровь. Точнее, такую задачу ставил передо мной доктор. Мистер Кэнон страдал ишиасом и болями в спине, он не мог нагнуться, чтобы дотянуться до своих ног. Мистер Кэнон понимал, что мои действия идут на пользу его здоровью, хотя и страдал морально от того, что я смущаю его гипертрофированную стыдливость.
— Доктор Шермета звонил мне на прошлой неделе, — сообщил я.
— Хоть режьте меня, не могу объяснить, почему я доверил себя заботам какого-то украинца.
— Этот украинец хочет, чтобы мы с вами начали принимать душ. Я назначаюсь ответственным за полное омовение вашего тела, от макушки до пят. — Я улыбнулся, глядя на его голову в чалме из полотенца.
— Я засажу пулю тебе между глаз, если ты попытаешься сделать подобное! Кошмар! Вот до чего докатились! А насладившись твоими предсмертными муками, я вызову такси, поеду в больницу Ропера и там укокошу этого выскочку украинца. А потом убью себя выстрелом в висок.
— Вам настолько не нравится идея насчет душа? А свое тело вы завещаете науке?
— Для науки Господь создает бедняков. А мое тело будет погребено на нашем семейном участке на кладбище «Магнолия», рядом с моими славным предками.
— А чем славны ваши предки, мистер Кэнон?
Он уловил насмешку в моем вопросе и разозлился.
— Кэноны? Кэноны? Открой любую книгу по истории Южной Каролины. Там даже неграмотный найдет мою фамилию! Рядом с моими предками твои выглядят ничуть не лучше гаитян, пуэрториканцев и даже украинцев.
— Вашему массажисту пора уходить, — сказали. — Не забудьте помолиться на ночь. И почистить зубы перед сном. Я почти полностью вернул свой долг обществу. Осталось совсем немного.
— Что ты имеешь в виду?
— Судья Александер сократил срок моей отработки со ста до пятидесяти часов.
— Это не лезет ни в какие ворота! Возмутительно! Я немедленно позвоню судье Александеру. У тебя нашли столько кокаина, что всему чарлстонскому негритянскому гетто хватило бы на неделю!
— Я приду в следующую пятницу. Нужно что-нибудь принести? — Я направился к выходу.
— Да. Постарайся принести доказательства своего хорошего воспитания, благородные манеры, светскую любезность и побольше уважения к старшим.
— Договорились.
— Ты сильно разочаровал меня. Я-то надеялся, что смогу сделать из тебя что-нибудь приличное, но потерпел полное фиаско.
— Тогда почему вы храните мою открытку в верхнем ящике своего стола, мистер Кэнон?
— Ты жулик и негодяй! — закричал он. — Не смей больше приближаться к моему магазину! Я вызову полицию и потребую твоего ареста!
— До пятницы, Харрингтон.
— Как ты смеешь обращаться ко мне по имени? Неслыханная наглость! Хорошо, Лео, до пятницы. Буду ждать тебя.
  
Глава 5
 
Воспитан монашкой
 
Я ехал по Эшли-стрит на север, в сторону медицинского колледжа и больницы Святого Франциска, где мы с братом родились. Возле часовни Портер-Гауд я повернул направо, потом еще раз направо на Ратлидж-авеню и, оказавшись на стоянке, пристегнул свой велосипед к ручке материнского «бьюика». Вывеска «Только для руководства» наполняла меня опосредованной гордостью, пока я шел к школе, которая стала для меня тихой пристанью. В этот раз порог «Пенинсулы» я переступил с дурным чувством. Я понимал, о чем хочет поговорить со мной мать в преддверии моего последнего школьного года.
 
С прямой, как обычно, спиной мать сидела за столом и выглядела так, словно готова принять сражение с эсминцем.
— Я думала, ты знаешь, что я была монахиней, — сказала она.
— Нет, мэм. Вы никогда не говорили мне об этом.
— Ты был странным ребенком. Я считала, что не следует сообщать тебе то, от чего ты можешь стать еще более странным. Ты ведь согласен, что был странным?
— Ты никогда не была довольна мной, мать. — Я смотрел в окно на транспорт, который двигался по Ратлидж-авеню.
— Это твое мнение, притом ошибочное, а не мое. Смотри мне в глаза. — Она открыла папку, которая вечно лежала у нее на столе, и несколько мгновений изучала какой-то документ, он явно не доставлял ей удовольствия. — Ты никак не проявил себя в старших классах, мистер Кинг.
— Я твой сын, мать. Ты знаешь, я не люблю, когда ты делаешь вид, будто мы посторонние люди.
— Я общаюсь с тобой как с любым другим учеником своей школы. Если ты окончишь школу с низкими баллами, тебя не примут ни в один хороший колледж.
— В какой-нибудь примут.
— Да, но я хочу, чтобы это был хороший колледж.
— Если бы даже я поступил в Гарвард, ты сделала бы вывод, что «Лига плюща» [33] резко понизила уровень требований.
— Ни один хороший колледж не примет тебя. — Сокрушенно цокая языком, она еще раз посмотрела на листок с моими оценками. Это цоканье из репертуара монахинь и учителей самых плохих бесплатных школ. — Твой средний балл — две целых четыре десятых из возможных четырех. Ниже среднего. На отборочном тесте [34] ты набрал меньше тысячи баллов. У тебя большой потенциал, но на данный момент можно сказать, что ты зря потерял лучшие годы жизни. Твои оценки за девятый класс испортили тебе средний балл.
— У меня был тяжелый год.
— Ужасный, я бы так сказала. — Она взяла листок бумаги и бросила его мне через стол. Я узнал его и не стал брать в руки. — Это копия ордера на арест, выписанного ночью тридцатого августа тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. В ту ночь тебя задержали с половиной фунта кокаина в кармане куртки. А это, на сорока листах, протокол заседания суда по делам несовершеннолетних. Вот ежегодные отчеты инспектора по надзору. А это отчеты твоего психиатра, которого ты так обожаешь.
— Доктор Криддл очень помогла мне.
— А это письма судьи Александера, в которых он расписывает твои достижения. А вот характеристики с общественных работ, которые ты выполняешь взамен пребывания в тюрьме для несовершеннолетних преступников.
— Мне очень жаль, что я причинил тебе с папой столько огорчений. Но ты ведь знаешь, как все получилось.
Мать прокашлялась — еще одна монашеская привычка — и сказала:
— Тот вечер будет тянуться за тобой всю жизнь.
— Да, я сделал ошибку, мэм. После того что случилось со Стивом, я скитался из одной психлечебницы в другую. И так целых пять лет после смерти Стива.
— Может, оставишь в покое брата? Он не виноват в том, что ты свихнулся.
— Я поступил в Епископальную ирландскую школу, в девятый класс. Все смотрели на меня как на психа. Ребята шарахались от меня. И вдруг меня пригласили на вечеринку, на мою первую школьную вечеринку. Вы с папой радовались, что я становлюсь нормальным, как все. Мы немного выпили, потом нагрянула полиция. Один парень из футбольной команды положил какой-то мешочек мне в карман и попросил сохранить. Я согласился. Мне было ужасно приятно, что парень из футбольной команды знает, как меня зовут. Вот так меня и застукали.
— Да, а на следующий день директор исключил тебя из школы, лишив возможности получить католическое образование, о чем всегда мечтали твои родители.