Начать сначала. Трилогия (СИ)

Тяжельников возвращался к своей машине в хорошем настроении, никогда невредно засветиться перед глазами дорогого Леонида Ильича.
– Присмотрим за автором, обязательно присмотрим, – пробормотал 1-й секретарь ЦК ВЛКСМ, садясь в свою служебную «волгу».
Декабрь 1974 год. Свердловск. Егоров Михаил.
Мой жизненный график уплотнился до того, что я выходил во двор буквально на полчаса. А когда наступили холода, пацаны стали собираться на лестничной площадке между вторым и первым этажами. Один вход в барак на зиму закрывали, так что правой лестницей никто не пользуется. Вот и сидят там наши ребята, играют в карты или бренчат на гитаре, бодро завывая какой-нибудь очередной блатняк. Мою первую часть космической трилогии одобрили. Правда пришлось съездить пару раз к корректировщикам, заменили слова, которыми в этом времени не пользуются. Такое же замечание было в Челябинске. Туда я тоже съездил, но один раз. Моё очередное творение пошло в народ в ноябре, в журнале «Уральский следопыт». Напечатали одну из трёх частей. А вот в Челябинске книга вышла целиком во второй половине декабря. Мама и отец съездили в Челябинск. За четырнадцать авторских листов мне заплатили четыре тысячи девятьсот рублей. Тираж неплохой, триста тысяч экземпляров. Батя реально охренел, когда маме в кассе издательства выдали целую кучу наличных денег. Чтобы накопить такую сумму отцу надо пахать год, отказывая себе в каких-то мелочах. Он теперь даже не вспоминает, что мне надо учиться на инженера. Не торопясь, я начал вторую серию космической трилогии. Но в большей степени уделяю время сбору материалов о Великой Отечественной войне. Со знакомым ветераном войны, который прошёл боевой путь танкистом, я встречался несколько раз. Тимуров Тимофей Макарович много рассказал такого, что точно не отражали в книгах другие писатели.
  
– Миша, а как же цензура? Всё то, что я тебе рассказываю могут не пропустить, – усомнился Тимофей Макарович, с которым я уже подружился.
– В редакциях есть отделы коррекции и цензуры, они в обязательном порядке будут проверять мою книгу. Если что-то не пропустят, то заставят переписать. Я упираться не буду, главное, чтобы вышла книга, где хоть что-то будет из правдивой информации о войне, – успокаивал я Тимурова.
– Только бы не забрали моего деда за то, что он тебе рассказывает, Мишенька, – беспокоилась супруга ветерана, Мария Гавриловна.
Ветеран действительно рассказывал некоторые моменты о войне, которые цензура точно не пропустит. Есть моменты в действиях коммунистов, о которых лучше помолчать.
– Не беспокойтесь, Мария Гавриловна. Главный редактор Очеретин хороший человек, а я прежде всего с ним посоветуюсь. К тому же сейчас не 37-ой год, когда НКВД бесчинствовали. Не переживайте, сделаем всё аккуратно, – успокаивал я и супругу ветерана.
– Дай бог, чтобы всё получилось, как ты задумал. Должны люди узнать правду о войне, а то пичкают лозунгами. А ведь время было страшное, всё на плечах простого народа выдюжили. Хорошо, что есть такие как ты, Миша, которые расскажут правду в своих книгах, – говорила Мария Макаровна, не забывая подкладывать мне пирожки и шаньги к чаю.
– Тимофей Макарович, в боях под Минском вы попали в окружение, ваш танк подбили, и вы примкнули к группе пехотинцев. Что дальше было, расскажите, как выходили из окружения, как выживали без еды? – продолжил я расспрос.
– Когда в наш танк попали снарядом, меня контузило. Вытащил меня Вася Тропинин, наш заряжающий. Остальные погибли. Первые дни толком не помню, голова шумела словно колокол. Через два дня примкнули к пехотинцам из 355-го полка. Случай там постыдный произошёл, политрук предлагал сдаться в плен, но его приструнил сержант из пулемётной роты, – рассказывал об очередном эпизоде войны ветеран, а я делал пометки в своём блокноте.
– Да уж, о политруке писать или не писать, я посоветуюсь с главредом. У меня есть предложение. В противовес к политруку, который выказал малодушие, приведите примеры героических действий других политработников. А что дальше было с этим политруком, когда вы к нашим вышли? – спросил я.
– Допрашивали нас сотрудники НКВД всех. Мы рассказали всё, как было. Вышли-то мы с оружием в руках, в плен не попали, так что обошлось. Я попал механиком на Т-34, а через полгода получил сильное ранение и эту отметину, – ветеран показал на обожжённое лицо.
Я записывал все подробности о войне, про которые ветеран упоминал. Постепенно набирался материал, из которого вполне может получится неплохой роман. Раз в неделю, я приходил в гости к Тимуровым, чтобы записывать рассказы Тимофея Макаровича о войне.
В декабре произошёл забавный случай. Я сидел дома, готовил домашнее задание по урокам. Прибегает мама с работы, отпросилась пораньше. Вся взъерошенная, я бы определил, как перевозбуждённая.
– Мам, что-то случилось? – удивился я, и мама присела рядом с нашим письменным столом.
– Мне звонили из Обкома Комсомола, помощник 1-го секретаря Митрофанова Ольга. Говорит, что заедет к нам прямо домой. А ещё просила, чтобы ты сделал дарственную запись на обложке книги, в смысле той твоей сказки, – мама как-то странно на меня посмотрела.
– Ну и чего ты переполошилась? Сделаю я запись, никаких проблем, – ответил я, не сразу поняв, чего так мама беспокоится.
Моя мать посмотрела в окно на улицу, в руках она мяла платок, что говорило о её крайнем волнении.
– Миша, дарственную надпись надо сделать совсем не для секретаря Обкома, а семье Брежневых, – мама посмотрела на меня растерянным взглядом.
– Ну напишем для семьи Брежневых. Это же хорошо, что сам дорогой Леонид Ильич заинтересовался моей сказкой, хотя немного странновато, – засмеялся я, произнеся последнюю фразу голосом Брежнева.
Мама посмотрела на меня, будто я совершил какое-то святотатство. Ничего не сказала, ушла в свою комнату. Через минуту вернулась и положила на стол передо мной книгу-сказку. Она постояла с минуту и вновь ушла в свою комнату. А я задумался над тем, кому могла так приглянуться моя сказка. Внучке Брежнева Виктории вроде уже не по возрасту. Ей, кажется, лет двадцать должно быть, точно не помню с какого она года рождения. Но факт того, что Брежнев обратил внимание на моё творчество вполне положительный. Значит не должно быть препятствий в публикации моих книг. В этом временном отрезке, в 70-ые годы, то, что нравилось Брежневу, всегда получало зелёный свет к продвижению. Ближе к вечеру пришла молодая женщина, лет двадцати пяти, не старше. Я при ней фломастером написал дарственную надпись для Леонида Ильича и его жены Виктории Петровны. Немного подумав, сделал приписку «сказка ложь, да в ней намёк – добрым молодцам урок». Не знаю, что на эту приписку скажет сам Леонид Ильич. Как говорится, поживём увидим. Митрофанова прочитала мою надпись, посмотрела на меня, но ничего не сказала, точнее попросила.
– Михаил, я заказала в Челябинск, чтобы привезли экземпляр книги. Могу я получить такую же дарственную надпись, только для себя? – спросила меня Митрофанова Ольга, смотрела она на меня с какой-то надеждой.
– Где я живу, вы знаете. Приезжайте со своим экземпляром, сделаю вам дарственную надпись, нет никаких проблем, – ответил я, пожав плечами.
– Миша, я могу спросить над чем ты сейчас работаешь? Ведь сказка не единственная твоя книга, надеюсь? – задала следующий вопрос Митрофанова.
– Нет, конечно, планирую и дальше писать. Закончил первую книгу трилогии в жанре космической фантастики. Мне пообещали в Челябинском издательстве, что книга выйдет в декабре. А ещё начал работу над серией книг о войне. Даже рабочее название придумал «Солдатская правда на дорогах войны». Постараюсь написать книгу к тридцатилетию Победы над фашизмом. Сейчас собираю материал, встречаюсь с ветеранами Великой войны, – ответил я, при этом доброжелательно улыбнулся молодой женщине.
  
Митрофанова Ольга поблагодарила и ушла. Я посмотрел на маму, она сидела на стуле, ни живая, ни мёртвая.
– Мам, выдохни, всё хорошо. Для меня точно хорошо, если сам генсек обратил на моё творчество внимание, – постарался я успокоить маму.