Кольцо отравителя (ЛП)

Я не замечаю, когда открывается дверь и выводят Сару. Ни фанфар, ни даже шепотка в скудном собрании. Эннис оборачивается, и только так я понимаю, что Сара здесь.
Я забилась в тень, надеясь, что Сара меня не увидит. Эннис пришла сюда ради неё — единственный человек, который пришел, — и я не хочу всё испортить, привлекая внимание Сары.
Сара, кажется, поначалу не видит Эннис. Она поднимается на эшафот. Кто-то в церковном облачении произносит несколько слов. Я ожидаю, что Сара разрыдается. Упадет на колени. Продолжит играть роль невинной жертвы. И вот здесь я ошибаюсь в ней. Для спектакля нет публики, так что она не утруждает себя игрой.
  
— Вам есть что сказать? — спрашивает священник.
Она поворачивается к собравшимся. Её взгляд скользит по ним. Затем он останавливается на Эннис, и нет сомнений, что она заметила её в то же мгновение, как вошла.
— Только то, что я действительно виновна в непростительном преступлении. В преступлении наивности. Я любила женщину, лучшего друга, который у меня мог быть. Любила её, даже когда она выставила меня вон. Когда она позволила мне вернуться в свою жизнь, я сочла себя благословенной, но лишь затем, чтобы понять: меня снова обманули. Ей просто нужно было, чтобы я взяла на себя вину за её ужасные злодеяния. Теперь я вижу, ты пришла позлорадствовать, Эннис. Посмотреть, как я…
Я выхожу из тени. Встаю прямо рядом с Эннис, так, чтобы Сара не могла меня не заметить. Она осекается на полуслове. Её рот кривится, не в силах подобрать слова, пока внутри закипает ярость, от которой её щеки вспыхивают алым.
Она снова открывает рот, чтобы заговорить, но священник уже тянет её назад, используя заминку как повод закончить речь. Кажется, она готова сопротивляться, но охранник делает шаг, чтобы удержать её, и она решает не утруждаться. Возможно, я прервала её тираду, но окружающие услышали и поняли достаточно; и пусть они официальные лица, это не помешает им продать эти последние слова газетчикам.
Даже на виселице мисс Сара винила леди Эннис Лесли. Прекрасная, милая мисс Сара, вынужденная стоять с петлей на шее, пока ледяная леди Лесли смотрела на это — женщина настолько жестокая, что не смогла даровать подруге даже мирный конец.
Такой будет эта история, и Эннис никогда от неё не отмоется, потому что это слишком хороший сюжет: хрупкая дева в беде и бессердечная стерва, идеально закрепившиеся в своих ролях.
Палач делает шаг вперед, и волоски у меня на затылке встают дыбом, когда я вспоминаю слова женщины, за которой мы следовали в самом начале этого дела.
«Похоже, не мне стоит беспокоиться о визите в уборную Калкрафта».
Неужели это и есть человек, стоящий за прозвищем виселицы? Уильям Калкрафт? Я не вижу его лица. Он в капюшоне и молчалив, когда выходит делать свою работу.
Прежде чем Саре связывают руки, прежде чем на её голову надевают колпак, она в последний раз смотрит на Эннис, посылает ей воздушный поцелуй и произносит:
— Надеюсь, ты никогда не встретишь мне равную, дорогая Эннис.
— Молю об этом, — шепчет Эннис.
А затем накидывают веревку, открывается люк, и Сара проваливается вниз.
Глава Сорок Девятая
Эннис хотела, чтобы я вернулась в дом вместе с ней. Теперь, когда всё кончено, нет нужды скрывать, где я была. Вместо этого я прошу высадить меня, как только мы въезжаем в Новый город, и иду остаток пути пешком.
Я вхожу через заднюю дверь. Сверху доносятся голоса. Айла и Грей в гостиной — утешают сестру, насколько Эннис это позволяет.
Я стою и слушаю их, и надеюсь, что Эннис всё же позволит им это. Надеюсь, она понимает, какое сокровище её семья. Она ведь отвернулась от них, и у них были все причины не пускать её обратно в свою жизнь. Так же, как у самой Эннис были все причины не идти сегодня на казнь Сары. Но порой мы способны отложить в сторону собственную боль и поступить так, как считаем правильным. Эннис сегодня так и сделала. Айла и Грей делали это для Эннис с самого начала расследования, и я чертовски надеюсь, что она это оценит и сделает то, чего не смогла Сара: докажет, что достойна любви, которую когда-то выбросила.
Я подумываю подняться к себе, но мне хочется быть в другом месте. Как бы я ни полюбила свою уютную каморку на чердаке, сейчас она — лишь напоминание о том, где я нахожусь. О том, кто я такая.
Видеть смерть Сары было…
Я колеблюсь, стоит ли называть это травмой. В конце концов, я и раньше видела, как умирают люди. Люди, которые заслуживали этого куда меньше. Всего несколько недель назад я держала на руках человека, уходящего из жизни, и просила прощения за его преступления. По сравнению с тем случаем, зрелище Сары — с закрытым лицом проваливающейся в люк виселицы — должно бы быстро поблекнуть, превратившись в просто неприятное воспоминание.
Но оно не поблекнет. Я это знаю. Я видела санкционированное государством убийство и не могу выкинуть его из головы. А когда пытаюсь, то вместо этого начинаю думать о бабушке на её смертном одре.
Я так отчаянно не хотела видеть смерть Нэн, но я заставила себя быть рядом с ней. Вот только меня там не было. Я была здесь, я всё еще здесь, а её, должно быть, уже нет. Умерла ли она в одиночестве? Она была так близка к концу, и если мои родители не успели вовремя, она была одна… а ведь даже у Сары в момент смерти кто-то был рядом, хотя она в миллион раз меньше заслуживала этого, чем Нэн. И это несправедливо. Это, черт возьми, так несправедливо.
Я спускаюсь в траурный зал, сажусь на пол в кабинете Грея, подтянув колени к подбородку, и пытаюсь заплакать. Я хочу плакать. И никакой чуши о том, что я «не из таких женщин». Слезы — это не слабость. Это освобождение, и я отчаянно хочу его обрести, но не могу. Я сижу с сухими глазами, думая о Саре, об Эннис, о моей бабушке, о родителях и о своей прежней жизни. Я скорблю по ним всем; напряжение внутри растет, пока мне не начинает казаться, что я сейчас закричу.
Я не слышу, как открывается дверь. Вообще ничего не слышу, пока не вижу перед собой ноги в черных брюках, и тогда я вскакиваю так быстро, как только могу.
— Доктор Грей, — произношу я.
Я напрягаюсь, ожидая, что он отчитает меня за такое обращение, но он лишь мягко говорит:
— Я так и думал, что найду тебя здесь. Я выходил тебя искать и увидел твои ботинки у задней двери.
— Я не хотела вас беспокоить.
— Ты ведь сопровождала Эннис на казнь, верно?
Я медлю. Затем киваю.
— И как ты?.. — спрашивает он.
— Это было… — Мой голос срывается. — Это было ужасно. Я знала… знала, что будет нелегко, но не ожидала… Это было ужасно.
— Да.
Я поднимаю на него взгляд.
— Вы тоже?..
— Дважды. Хью обязан был там присутствовать, и я не хотел, чтобы он шел один. Если бы я хоть на миг допустил, что Эннис решится пойти, я бы настоял на том, чтобы присоединиться к ней, но она, как обычно, меня провела.
Он жестом предлагает мне снова сесть, и я сползаю по стене на пол. Он опускается рядом.
— Спасибо, что была рядом с ней, — говорит он.
Я киваю.
Его голос становится тише.
— Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти.
Я киваю.
— Мне жаль, что тебе приходится через всё это проходить, — добавляет он.
Когда я открываю рот, он прикладывает один мягкий палец к моим губам.
— Не говори, что всё не так уж плохо. Мэллори, я больше не буду обижаться на намеки о том, что ты скучаешь по дому. Я понимаю, что можно быть вполне довольной жизнью здесь и всё же тосковать по нему.
Я киваю и чувствую первое покалывание слез в глазах.
Он прислоняется спиной к стене, находит мою руку и переплетает наши пальцы.
  
— Я буду скучать по тебе, когда ты уйдешь, — говорит он. — Если я плохо реагирую на напоминания о твоем желании вернуться, то лишь потому, что думаю только об одном. О том, что мне будет тебя не хватать. — Он медлит и произносит, почти шепотом: — Ужасно не хватать.
Я сжимаю его ладонь, и слезы, наконец, прорываются, катясь по щекам, пока мы сидим там, рука в руке.