Когда зацветут яблони
Подобрав широкий подол, Лизка, стараясь оставаться незамеченной, шла по траве к огороду. Из маленькой задней калитки можно было выбраться к реке, а оттуда и до фермы рукой подать.
Темно-синее бархатное небо было усыпано крупными звездами. В теплом воздухе разливалась сонная тишина – деревенька дремала, лишь за пару домов отсюда заливалась лаем брехливая собака. На землю уже опустилась мятная ночная прохлада, и Лизка, поеживаясь, пошла быстрее, жалея о том, что не надела на ноги туфли. Но возвращаться за ними не стала, побоявшись разбудить чутко спящую мать. Да и возвращаться с полдороги вечером, как известно, плохая примета: внезапно вернувшись, можно оставить дома своего ангела-хранителя, и тогда намеченная встреча не состоится.
Мельком взглянув на соседний дом, Лизка удовлетворенно отметила, что Клавка погасила свет в маленькой горнице и, скорее всего, уже крепко спит – она работала дояркой и поднималась рано, до свету.
То, что Котька Подгорный, к которому она спешила на свидание, тоже уже спит, не приходило ей в голову. Лиза считала себя гораздо привлекательнее и аппетитнее «этой тощей селедки Клавки», поэтому сомнений в том, что Котька придет в обозначенное место, у нее не было. Какой мужик откажется от того, что само идет в руки?
К тому же Лизка не раз ловила на себе его долгие, полные неизведанной тоски взгляды. Ей казалось, что Клава не любит его и не может оценить по достоинству всех его талантов: Котька был и столяром, и плотником-самоучкой, и электриком – и никогда не отказывал односельчанам в просьбе прийти, починить, «посмотреть». А уж когда он, склонив набок красивую голову с черной как смоль густой шевелюрой, начинал играть на своей гармошке и петь, сердце Лизки заходилось от тоски. Тоски, которую она принимала за чувства к Косте. И ей хотелось отогреть его от холода вечно всем недовольной Клавки и показать, что есть на свете женщина, которая по-настоящему его понимает.
Между тем Котька, крепко поругавшись с женой и принявший на грудь успокоительные сто грамм, уже мирно спал в сенях, завернувшись с головой старым тулупом. Клавка, выпроводив его из супружеской постели, из вредности не дала ему даже одеяла и подушки:
– Еще раз увижу, как обжимаешься с белобрысой этой, чемодан твой соберу и под зад дам, – заявила она Котьке. – Живи у Ивановны примаком людя́м на посмешище! И не думай, что детей тебе отдам – на-ка вот, выкуси! – и она сунула ему под нос крепкий рабочий кулак, закаленный в вечных семейных перепалках.
К заброшенной ферме Лизка прибежала, проклиная все на свете: и еле уснувшего сына, и свои босые ноги, и болтливую бабу Дусю, задающую слишком много вопросов.
– Лизка, ты ли, че ли? – своим вскриком баба Дуся чуть не отправила Лизку на тот свет: она никак не ожидала встретить в такой час за огородами кого-то из знакомых.
– Я, – крикнула Лизка, не сбавляя шага. За заборами залился обеспокоенным лаем чей-то пес, и снова стало тихо.
– А мне вот тоже не спится, – баба Дуся, обрадованная возможностью поболтать, заспешила ей навстречу. – В избе как в жаровне счас. А ты куда это, девка? – запоздало удивилась она.
«Вот болтливая старуха! Не зря ее мать расщеколдой называет», – с досадой подумала Лиза, останавливаясь.
– Ты, Лизка, никак плачешь? – «догадалась» баба Дуся. – Я тебе, Лизуня, так скажу, послушай умного человека: то, что ты перед сыном плакать не хочешь – это похвально, конечно. Вот только все одно: слезами горю-то не поможешь. Я не знаю, что у вас там с мужем было, Катерина мне не сказывала, да только негоже это – сына без отца растить. Ты свою гордость забудь, Лизка, ни к чему она. Поезжай в город, скажи ему: «Давай жить ради сына, все ж одно семья мы!» Поезжай, Лизка, поезжай, а то как бы он себе сударушку не завел. Это у них дело нехитрое.
Отвязавшись от болтливой старушки, Лизка во весь дух припустила к ферме, провожаемая глухим лаем деревенских собак. Огромная, какая-то неестественно желтая луна то появлялась, то пряталась за набегавшими облачками. От реки тянуло сыростью и прохладой, изредка ухала сова, и Лизке неожиданно стало очень страшно.
– Котька, – неуверенно позвала она, заглядывая в окошко фермы. – Ты здесь?
Котьки не было. Она обошла ферму три раза, вздрагивая от каждого постороннего звука. Он не пришел. И приходить, наверное, и не собирался. А может быть, от Клавки уйти не смог?
Напрасно прождав Котю полтора часа и продрогнув до костей, Лизка решила вернуться домой. Тщательно вымыв лицо над уличным рукомойником, Лизка с облегчением выдохнула – в доме было тихо.
Но едва она занесла ногу над подоконником, как в окне с Никиткой на руках появилась Катерина Ивановна.
– Лизка! Ты где ходишь, раззява такая?! Ребенок весь криком изошел, а тебе и дела нет!
– Да я в уборной была, – соврала Лизка, делая попытку взять ребенка на руки, но Катерина Ивановна не позволила.
– Не ври матери, Лизка! Я тут уже два часа сижу с дитем – еле успокоила. Мамку требовал, а мамки и дух простыл! В уборной она была, как же! Два часа сидела там, че ли?!
– Да животом маялась.
– Щас другим местом будешь маяться! Не ври матери, Лизка, отвечай немедля, где была?!
– К Груше ходила, – нехотя «призналась» Лизка, виновато понурив голову. – Поговорить хотелось.
– Поговорить ей хотелось! – не унималась Катерина Ивановна. Она бережно положила внука в кроватку, подоткнула одеяльце со всех сторон. – Уу, бесстыжая. Брат с женой гостит, в отпуск приехал, отдыхать, а ей с этой шалопуткой по ночам разговаривать приспичило! Научит она тебя уму-разуму, как же, научит! Лучше б со мной говорила. Или со снохой своей – могет, поучилась бы у нее чему умному. А то нашла – Грушка! И Никитичну обидела почем зря!
– А пусть эта твоя Никитична лучше своих детей воспитывает. – Лизка стянула платье через голову и аккуратно повесила его на дверцу шифоньера. – А ко мне пусть не лезет. Я и без нее знаю, что мне делать и как жить.
– Знает она, как жить, – проворчала Катерина Ивановна, удаляясь к себе в комнату. – Знала б как – давно б своим умом жила, а не у матери деньги на румяна клянчила. Тьфу!
Во что бы то ни стало решив разузнать, отчего Котька не пришел на свиданку, Лиза на следующий день специально встала пораньше и стала подкарауливать Котьку у забора.
Но было воскресенье – выходной день, и Котька отсыпался дома. С узкой лавочки он перебрался на пол – Клава едва не споткнулась об него утром, выходя доить корову. То ли жалея мужа, то ли не желая, чтобы он путался под ногами, она погнала его спать в комнату, и он, с удовольствием растянувшись на мягкой перине, крепко уснул.
Приметив шнырявшую за забором Лизавету, Клава набрала в ковшик ледяной колодезной воды и, забравшись на бревна, сваленные у забора, окатила Лизавету с головы до ног.
– Еще раз к мужику моему сунешься – и одним мокрым платьем не отделаешься, – пригрозила она. – Костей не соберешь своих, поняла? Пошла вон отсюда!
И Лизавета, уже собиравшаяся отступиться от Котьки, затаила на Клаву злобу. И твердо вознамерилась увести Костю из семьи, чего бы ей это ни стоило. А единственным человеком, который мог бы помочь Лизавете в этом непростом деле, была Варвара.
Глава 7
Варвару в поселке побаивались и называли за глаза колдуньей и ведьмой. Считалось, что она могла навести порчу на любого человека – очно или по фотографии. Один раз она помогла пастуху Володьке отыскать пропавшую скотину: несчастную корову нашли точно там, где указала Варвара, – на самом краю леса, у оврага, павшую в неравной битве с медведем. А у старухи Ильиничны, обозвавшей Варвару пустоцветом, засохли все яблоневые деревья и тяжело заболел маленький внук.
Ильинична после этого всячески пыталась загладить свою вину. Она носила Варваре крынки домашней сметаны, парное молочко, свежие яйца, да только Варвара не принимала ее подношений и говорила: «Не у меня тебе надо просить прощения, не у меня». Ильинична уходила ни с чем.