Особа крупного размера
– Не заигрывайся, – шипит мне в ухо Егор Малинин. – Помни, зачем ты здесь.
– И, если температуры нет, мы возьмём Аннабеля и пойдём играть в холл, – игнорирую я змеиное шипение дорогого «мужа». – Кстати, милый, я надеюсь, котёнка проглистогонили и от блох обработали? А то, если нет, придётся этот дом сжечь.
У него щека дёргается, будто током его колотит. Надо бы немного сбавить обороты, а то, не дай бог, мужика кондрат хватит. Кто мне тогда заплатит за мои труды тридцать серебреников. Именно столько же получил Иуда за предательство и ложь.
– Ты же не исчезнешь больше? – звонкий голосок Дуси в клочья рвёт мою душу. Я молчу. Нечего мне сказать.
Глава 8
– Мама, ты не помнишь? Тут у нас столовая, вон там кинотеатр, слева оранжерея, вход в крыло прислуги, а туда нам нельзя, – машет здоровой рукой Дуся в сторону уходящего вглубь дома темного коридора, похожего на пещеру злого тролля. Глазенки расширяет испуганно, будто в том мраке и вправду прячется мифическое чудище-юдище.
– Почему? – ну вот зачем мне эта информация? Нельзя, так нельзя. Не больно-то и хотелось. Тем более что минут десять назад в том самом коридоре скрылся самый страшный монстр этого шикарного замка.
– Потому что там папин рабочий кабинет и его спальня, – подтверждает мои догадки Дуся.
– И нам туда нельзя?
– Да.
– Почему? – а вот действительно почему? Почему малышке нельзя вломиться утром в комнату к отцу, раскидать по ней игрушки, поскакать на родительской кровати как на батуте, разбудить папу? Просто потому, что скучно завтракать одной, и потому, что ночью ей было страшно из-за подкроватного монстра, например. Почему Дусе Малининой, у которой есть все, не доступны такие простые детские радости? Вот вопрос, который меня выводит из равновесия и благостного духорасположения.
– Не знаю, – дергает плечиком моя «дочь». И я вижу в ее глазах подобие удивления. Она и не задумывалась над этим вопросом – исполняла приказ отца и всё, как послушный солдатик. И я поселила сейчас в ее детской душе сомнения. Черт, ну какая я дура. В чужой монастырь же со своим уставом не ходят. – Папа не любит, когда ему мешают.
Не любит, значит. Ну-ну.
Аннабель в моих руках зарычал и напрягся. Странный котенок. Его назвать было нужно совсем иначе. Слишком милое имя для рычащего и шипящего создания. Я вот никогда не задумывалась, бывают ли порождения тьмы белыми и пушистыми. Наверняка именно такими они и должны быть, чтобы усыплять бдительность толстых идиоток и маленьких девочек, которые никому не нужны. Нельзя же вот просто откупиться от своего ребенка и прятаться от него в своей пещере.
Котенок вдруг выгнулся дугой, полоснул меня когтями по руке. Я ослепла от боли и неожиданности. Белый миленький скот выпал из моих рук и, задрав хвост, ломанулся в запретный коридор. Молча, что странно, без этого своего вечного рыка.
– Держи его, – испуганно всхлипнула Дуся. Куда там. Удержать этого пушистого выродка вряд ли бы смог даже какой-нибудь среднестатистический укротитель самых злобных хищников планеты. – Мамочки, что будет… Папа, если узнает, что Аннабель в его части дома, будет ужасный скандал. У него аллергия на котиков, и вообще…
– И корь, и дифтерит у них, и оспа, и бронхит у них, – хмыкнула я.
– Чего? – посмотрела на меня ясными глазами Дуся.
– Ничего. Пойду искать подлого хвостатого засранца, – вздыхаю уныло. Снова встречаться с Малининым сегодня не входило в мои планы. Но малышка напугана. И в конце концов это же я упустила сволочного пушистика, который точно меня угробит рано или поздно.
– Тебе нельзя туда, – напомнила мне Дуся. Ручка у нее болит. Малышка морщится при каждом движении.
– Я тебе открою тайну, – заговорщически подмигиваю я. – Можно все, если очень хочется. Мама моя мне запрещала есть мороженое, представляешь? Она говорила, что я снова свалюсь с ангиной и она меня лечить не будет. Представляешь, она мне мороженое растаявшее давала?
– Фууу, – морщит носик Дуся. Она красивая. Волосы темные, растрепанные, зуб передний отсутствует, и на щечках ямочки. И я вдруг понимаю, что я тут не просто так. Что кто-то сверху отправил меня к ней закрыть какой-то, пока не понятный мне, гештальт. Она прекрасна. И ее бирюк-отец не понимает, какое сокровище он не ценит. – Растаявшее?
– Ага, представляешь, какая гадость? Ну вот. Я покупала мороженое и ела ледяное – и ни разу не заболела. Зато от растопленной вкусняшки у меня постоянно была ангина. Но, если что, обманывать, конечно, плохо, особенно маму или папу, – Макаренко, блин. Меня бы вышибли из педвуза за такие методы воспитания пинком под зад. – Просто ты должна понять, что есть запреты неправильные. Ну вот, например…
– Папы все равно дома нет, – хихикнула Дуся. Она быстро схватывает. Прямо на лету. Надо быть аккуратнее с воспитательными методами. – Приедет к ужину… Ну, наверное, приедет. Так что…
– Я пойду. У тебя рука болит, – вздохнула я.
И даже сделала несколько шагов в сторону темного зева ужасного коридора, готовясь пройти по персональной Зеленой миле. И даже с духом собралась. Малинина же нет все равно дома, чего бояться-то? Да и вообще. Плевала я. Я же храбрая. Умная, сильная. Сильная и независимая. Я…
Вопль раздался, когда я ступила на мягкую ковровую дорожку, устилающую весь ужасный коридор. Я от страха споткнулась, свалилась на четвереньки и начала, пятясь задом, отползать обратно. Душераздирающий вопль. Наверное, такие издавали умирающие диплодоки, когда их рвал самый страшный хищник того времени – тираннозавр рекс.
Господи, поседеешь тут во всех местах с такими потрясениями. Дуся испуганно всхлипнула и метнулась в сторону детской. Я приняла наконец вертикальное положение и заметалась по холлу в поисках хоть чего-то, что могло бы нас с малышкой защитить. Ну явно же не котенок так орал.
– Убью, – Малинин появился передо мной как Сивка-Бурка. Ей-богу. Вырос словно из-под земли, как мне показалось, окутанный клубами дыма. А, нет, показалось. – Где? – проорал он. О, блин, так это так олигархи орут? Не злобные пришельцы-колонизаторы?
– Кто? – икнула я, пытаясь рассмотреть, что тычет мне в лицо обезумевший мой шантажист.
– Тот, кто ухайдокал мне договор, с которым я должен сейчас ехать на встречу с новыми партнерами? Кто это сделал, я спрашиваю? Это твоих рук дело, признавайся. Ты мне так мстишь за то, что я…
– Ну, я бы не стала писаться на бумаги, – хмыкаю я. Ну да, аромат от исполосованных, будто шредером, бумаг идет умопомрачительный, кошачий такой аромат. – И что вы на меня орете? Наверняка же у вас есть второй экземпляр.
– Нет, твою мать! Нет у меня второго экземпляра. Эта сделка… Если ее не подписать сегодня, эти черти соскочат. А это громадные деньги. Это важная сделка. Я вернулся только за этими, сука, бумагами. Меня не было дома десять минут. Десять. Вы… Ты…
– Так вам ее Аннабель подписал, скажите спасибо – печать не поставил. Хотя воняет, конечно, аллес. Но это к деньгам. Большим деньгам. Прискорбно, конечно, что вам сделка важнее всего на свете. Но я-то тут при чем? – дергаю плечом равнодушно, хотя страшно, пипец. Он нависает надо мной, как огромный хищный «птыц». И еще немного – я сделаю от страха то же, что сделал подлец Аннабель на «сделку века». Но не показывать же этому зверю свой страх. – Хотя, может, оно и к лучшему. Вы прокакаете сделку и, может, тогда обратите внимание на дочь, которая несчастна.
– Она несчастна? Что ты несешь? У нее есть все, чего нет у других. Даже больше. Даже ты, мать твою. Я ей купил живого человека. И ты считаешь, что ты счастливее нее? Ты просто обычная баба, которую даже жених бросил, потому что никто не хочет вот такую вот.
– Да, – выдыхаю я прямо в разъяренную физиономию страшного олигарха. – Я счастливее даже вас, потому что у меня есть выбор и свобода. И пусть я «вот такая вот», зато я знаю, что в жизни важнее всех денег мира.
– Свобода? У тебя? – он уже не орет и смотрит на меня насмешливо и обидно. Откидывает чертовы документы брезгливо. – Это ты свободна? Ты, которая за копейки просиживает штаны, работая на дядю? Ты, за которую все решает мама? Насмешила. Но ты права. Хрен с ним, с договором. Это я нужен всем. А мне не нужен никто.