Узоры прошлого (СИ)
— Ну и кто же ты, Катя? — прошептала я, вглядываясь в отражение. — И почему я в твоей жизни… а не в своей?
В глубине души шевельнулось чувство неловкости — будто я не просто смотрю на чужое лицо, а вторгаюсь в чужую жизнь.
Я вернулась к двери, заперла её на крючок и направилась к шкафу — пора было переодеться, сбросить это тяжёлое, холодное платье, в котором и дышать трудно, и согреться невозможно. Створки скрипнули и легко распахнулись.
Внутри, на прочной деревянной перекладине, закреплённой вдоль задней стенки шкафа, висели добротные платья: плотная шерсть, гладкий ситец, тонкое сукно. Дорожные — с накидками и капюшонами. Повседневные — простые, но сшитые со вкусом. Нарядные — с затейливой вышивкой по подолу, с расшитыми серебром или бисером лифами. Пара бальных — с воздушными юбками из тонкой материи, явно сшитых на заказ, — выделялись даже среди прочих.
Всё было в идеальном порядке: ни заплат, ни стёртых рукавов, ни вытянутых нитей. Цвета — сдержанные, но благородные: бордовый, густой синий, охра, серо-зелёный, дымчато-лиловый… Это не был гардероб обнищавшей купчихи.
На верхней полке — несколько сложенных шалей, чепцы, воротнички, шляпки и капоры. От ткани тянуло лёгким, но отчётливым ароматом лаванды из-за душистых травяных мешочков, спрятанных между бельём.
Внизу, под аккуратно развешанными платьями, ровными рядами выстроилась обувь — не грубая, деревенская, а городская, добротная. Кожаные башмаки на низком каблуке, сапожки с высоким голенищем, пара ботинок из тонкой лайки, и даже лёгкие туфельки на узкой подошве — явно не для улицы, а для приёма гостей или, быть может, танцев. Вся обувь чистая, натёртая до мягкого блеска. Кое-где виднелись следы пчелиного воска — значит, обувь не только берегли, но и ухаживали за ней.
Убедившись в который раз, что дверь плотно заперта, я принялась переодеваться. Я с трудом расшнуровала платье — тяжёлое, с узкими рукавами и тугим лифом. Пришлось повозиться с завязками на спине: Екатерина, видимо, была не из тех, кто привык сам себя одевать и раздевать.
Следом пошёл корсет — выдохнув, я с облегчением сбросила его на пол. Затем — верхняя юбка, нижняя… И вот наконец, я осталась в одной длинной рубахе — льняной, без рукавов, доходящей почти до щиколоток.
Под ней — ничего не было: ни панталон, ни нижней сорочки. Я мысленно фыркнула. Стою, я значит, в одной рубахе — и с абсолютно голой пятой точкой в чужой спальне… Угораздило же попасть туда, где о панталонах, похоже, ещё и не слышали.
Поискав взглядом, я заметила у дальней стены, на низком столике, медный кувшин и умывальную чашу — фаянсовую, с простеньким синим узором по краю. Вода в кувшине оказалась прохладной, но я всё же налила немного в чашу. Рядом — сложенный кусок грубой ткани, что-то вроде полотенца.
Сняв рубаху, я быстро и основательно обтёрлась, смоченной в воде холстиной, вздрагивая от холода.
Тело моё было молодым, крепким, без дряблости, с тонкой талией и округлыми бёдрами. Но стоило чуть провести рукой по коже — и я заметила то, чего не видела в небольшом зеркальце: тонкие, белёсые полоски на боках, едва заметные при дневном свете.
Это были не ссадины и не следы от белья — это были растяжки. Я определённо рожала. Значит, всё-таки… я не мачеха, а — мать этим детям.
На полке в шкафу я отыскала свежую рубаху с кружевным воротом. Натянула её, наслаждаясь чистотой ткани, пахнущей цветами. Поверх я надела простое домашнее платье тёмно-синего цвета, что лежало сложенным на полке — шерстяное, без лишней отделки, но аккуратное и хорошо сшитое.
Повернувшись, я заметила в углу строгое, тёмное бюро, по-мужски лаконичное. Невысокое, с откидной крышкой и множеством маленьких ящичков, оно сразу бросалось в глаза. На нём, в отличие от комода, не было ни кружев, ни безделушек — только чернильница, тяжёлое бронзовое пресс-папье и аккуратно уложенное перо. Здесь муж Катерины Ивановны, должно быть, просматривал счета, подписывал векселя, вёл учётные книги.
Только вот, судя по пыли, осевшей в углублениях крышки, и тугому скрипу, когда я потянула за ручку ящика — к нему давно никто не прикасался. Замок, если он и был, не работал, или же бюро попросту не запирали.
Я подтащила пуфик, стоявший у изножья кровати. Обитый плотной вышитой тканью, он, похоже, служил подставкой для ног — или помогал забираться на высокое ложе.
Я села и, немного переведя дух, принялась за исследование недр бюро — в поисках хоть каких-то ответов на то, куда же на самом деле занесло Катю Гордееву.
Глава 7
Я выдвинула ящик бюро и сразу чихнула от душного запаха старой бумаги и высохших чернил. Внутри лежали листы, под ними — маленькая деревянная шкатулка.
Первое, к чему потянулась рука — переплёт с печатью и жирной подписью, лежащий на дне ящика.
«Извлечение из метрической книги церкви во имя Архистратига Божия Михаила, 1804 года от Рождества Христова, мая 12 дня…» — это был документ о браке купца второй гильдии Степана Григорьевича Кузьмина, вдовца и девицы Екатерины Ивановны Лебедевой.
«Поручители по невесте: отец её, купец второй гильдии Иван Алексеевич Лебедев, и Андрей Севастьянович Коробейников, купец второй гильдии. Поручители по жениху: купец второй гильдии Афанасий Митрофанович Меньшов и отставной штабс-капитан Гаврила Иванович Сыромятников.»
Я перелистывала страницы, пробегая глазами по списку приданого — подробному, написанному на десятке листов с особым тщанием. Указано были не только само приданое, но и стоимость каждого наименования, состояние и место хранения. На каждом развороте — подписи свидетелей.
Увидев строку: «три тысячи рублей ассигнациями», я задумалась, много ли это? Судя по остальному списку — невероятно много. Ниже шёл подробный перечень. Серьги: серебряные с бирюзой — тридцать рублей, золотые с гранатами, те самые, что я недавно сняла перед зеркалом — пятьдесят пять, пара золотых с рубинами — сто пять. Самовар медный — пятнадцать. Сундук с бельём — двадцать пять. Два зеркала в резных рамах — сорок. А вот и самое главное, на мой взгляд: «Дом деревянный, на каменном фундаменте, с лавкой при нём, крышей, покрытой тёсом, четырьмя окнами на улицу, двумя — во двор, русской печью, дощатыми полами, в приходе церкви Святой Троицы — семьсот рублей».
Судя по описанию, именно в этом доме я сейчас и нахожусь. А та самая дверь в пристройку, что я заметила по дороге в горницу и есть лавка.
Дальше шёл целый перечень: медная и чугунная утварь, шкатулки с рукоделием, столовая посуда из фаянса и олова, будничные и выходные платья, шёлковые и парчовые сарафаны. Ну надо же... А я-то думала, что сарафан издревле был крестьянской одеждой. А выходит — в купеческом быту его шили из дорогих тканей.
Оставшийся список я просмотрела бегло — в основном, чтобы сориентироваться по ценам. По мере чтения я медленно обводила взглядом вещи вокруг: почти всё из приданого до сих пор здесь. Ковёр турецкий, шерстяной, три на пять аршинов — по описанию похож на тот, что лежит сейчас на полу в горнице. Икона Казанской Божией Матери в чеканном серебряном окладе, висела в красном углу, а перед ней — лампада, тлеющая ровным огоньком.
Разве что бюро в списке не было… да пивоварни. Может, у мужа, этого Степана Кузьмина, она уже и имелась — а может, он использовал три тысячи рублей моего приданого, чтобы её выкупить или на эти деньги и вовсе заложил своё дело.
И мне начинало казаться, что пивоварня скорее съедала средства, чем приносила их. Не зря же Екатерина Ивановна надевала простое платье, хватала детей за руки и отправлялась на пивоварню именно в день получки — «папеньку вызволять», как говорил Савелий. «Вы всё на папеньку кричите, а он смеётся», — всплыло в памяти. И от этого делалось совсем нехорошо.
В доме — одна Аксинья. А где остальная прислуга? Или им просто нечем платить? И лавка, которая вроде как при доме… тоже должна приносить доход. Но ничего подобного в бумагах я не увидела. И вот вопрос: если всё так плохо, почему бы не продать хотя бы часть приданого? Одни украшения — по ценам в описи — стоят немало. Да на эти серьги с рубинами можно полгода прожить, ни в чём себе не отказывая.