Узоры прошлого (СИ)

Иногда она ловила мой взгляд. И я чувствовал, как у меня внутри поднимается жар, но держался.
Дети рядом. Иван взрослый — всё видит. Да и я не мальчишка, чтоб голову терять.
Катя разговор свернула первой. Марья ушла. Иван с бумагами задержался. Савелий покрутился ещё, да мать его спать отправила.
Дарья со стола убрала. Аксинья поворчала для порядка и на кухню подалась.
  
Катя ушла в горницу.
Я Ивана по плечу хлопнул — и следом.
Дверь на засов закрыл. Обернулся.
Стоит.
В тонкой сорочке, с распущенными волосами. Тяжёлая тёмная волна спадала на плечи.
Она подошла ближе и положила ладонь мне на грудь.
Я и не знал прежде, что женщина может быть такой… отзывчивой. Горячей. Смелой.
Свет лампы ложился на её кожу тёплым золотом. Шея тонкая, хрупкая. Лицо открытое, без жеманства. Глаза смотрят прямо — и в них огонь. Тот самый, что вспыхивает, когда она спорит о деле… и когда смотрит на меня.
Я иной раз думаю: до неё будто вполсилы жил.
…А ведь всё началось с брани. Помню то утро. С рассвета по стройкам. Лес не привезли. Людей перебросили на другой подряд — заказов много, простой дорог. Купцы торопят: «к сроку», «к празднику», «к ярмарке». А про капризную купчиху, мать Ивана Кузьмина, я уже был наслышан: заказ менялся каждый день. Велел держать её от меня подальше. Пусть сперва решит, чего хочет, а уж потом людей гоняет.
Но она всё равно ворвалась. Как морозный ветер в оконную щель — резкая и колючая.
Глаза — злые, ясные. Без притворства. Я не успел опомниться, как она налетела на меня. Я её подхватил — гвозди ж под ногами. Лёгкая как пёрышко. И сердитая. В груди вдруг тесно стало. Тогда-то и понял — пропал.
Она ругалась и правильно ругалась, по делу. Про срубы, про задаток, про слово купеческое. А я уже больше на неё смотрел, чем слушал. Любовался. Такая она была красивая. 
Когда ушла — к бумагам долго вернуться не мог.
Матвеич что-то бурчал, а у меня перед глазами стояла она. 
Узнал потом, что к первой гильдии их причислили — и стало ясно: не моего поля ягода.
Да отец говаривал: «Коли цель ясна — путь сыщется». Я и взялся. Подряды тяжёлые брал. Ночами над книгами сидел. И знал: приду к ней снова когда смогу позвать замуж.
К её отцу я шёл как на суд.
— Ты пятый жених за месяц, — сказал он прямо.
Внутри кольнуло, но виду я не подал.
— Ей выбирать, — хлопнул он меня по плечу.
Я только кивнул, потому что говорить больше было нечего. Дальше решал не отец, а она.
Разговор с Катериной Ивановной начал я, видно, неловко. Сначала сказал, что позволение просил.
— Вы, значит… решились.
От её холодного тона аж под рёбрами заныло.
— Решился.
— Ежели ищете жену покорную да тихую, так это не ко мне. — она вздёрнула подбородок. — Я не из тех, кто станет молча и покорно внимать воле мужа.
— Это мне известно лучше прочих. Вы уже изволили отчитать меня в моей же конторе.
Она вспыхнула, фыркнула и лёд в её глазах дал трещину.
Я усмехнулся и сам удивился, как вдруг стало легче дышать: выходит, не так уж она ко мне холодна.
— У меня дети, и я не могу… — она запнулась.
— Позвольте, Екатерина Ивановна, ухаживать за вами чин чином, — мягко перебил я. — А там — ежели у нас ладком сложится, то и детское согласие сыщем. И благословение на брак.
Она посмотрела прямо.
— Позволяю.
Она кивнула и вдруг, совсем по-женски, заправила прядь волос за ухо. Я невольно замер, любуясь.
Спохватившись, поклонился, и развернулся к двери, когда за спиной прозвучало:
— Алексей Тимофеевич… постойте.
Она остановилась совсем рядом, протянула руку к моему вороту, поправив складку. Будто мальчишку приводила в порядок. Я замер, глядя на её руку. Тонкие пальцы стряхивали невидимые пылинки. А я не знал, что делать с собственными руками, куда деть их, чтобы не выдать себя.
Я ждал, что она отдёрнет руку, скажет: «вот и всё» — и отойдёт. Но её ладонь скользнула ниже по моей груди.
Я не смог удержаться. Осторожно, но крепко перехватил её руку, поднёс к губам и поцеловал.
Она стояла совсем близко, не опуская глаз, смотрела прямо. И стоило мне разжать пальцы, как её ладонь снова легла мне на грудь.
Тепло её руки прошло сквозь сукно, сквозь рубаху — прямо туда, где билось сердце.
— Вы… — начала она.
Я обнял её. Не выдержав, наклонился и накрыл её губы своими. Она напряглась, высвобождая руки, — и сердце у меня ухнуло. Сейчас оттолкнёт или ударит, наказывая за дерзость. Но её ладони скользнули по моим плечам выше — к шее, к затылку. Пальцы запутались в моих волосах, притянули меня ближе — и в глазах у меня потемнело. Из груди вырвался сдавленный вздох.
Я чувствовал её дыхание — горячее и неровное. В груди стало тесно. Я приподнял её, прижимая ближе, и на миг забылся — хотелось удержать, ощутить рядом всю, без остатка.
Да опомнился. Не посмел бы опозорить её.
С трудом оторвался от её губ.
Её лоб уткнулся мне в грудь. Мы дышали так, словно пробежали полверсты по морозу. Смотрел сверху на её лицо — на опущенные ресницы, на румянец, на припухшие, алые губы. Ещё миг — и я уже не совладаю с собой.
С трудом разжал руки.
Она подняла голову и посмотрела на меня. Я провёл большим пальцем по её щеке, и сказал, не узнавая собственного голоса:
— Прости…
Она не ответила словами.
Только подняла руку и положила ладонь мне на щёку, нежно погладив.
От её ласки у меня перехватило горло.
Я отстранился, тяжело выдохнул и заставил себя сделать шаг назад.
Катерина Ивановна опустила руку и ровным голосом сказала:
— Теперь… идите.
Я кивнул, не доверяя своему голосу и вышел во двор. Мороз ударил в лицо, пытаясь привести меня в чувство.
…Я моргнул, возвращаясь в настоящее.
В горнице полутемно. Масляная лампа горела ровно, не коптела и не дрожала от сквозняка: фитиль в ней был прикрыт стеклянным колпаком. Очередная выдумка моей жены — всё-то у неё выходило ладно да к месту.
Я шагнул ближе, коснулся губами плеча, слушая, как сбивается её дыхание. Она обняла меня за шею и в этом движении было всё — доверие, привязанность, любовь. Я целовал её медленно, смакуя медовые губы. 
Я поднял её на руки и осторожно опустил на постель .
От её дрожи под моими руками во мне поднимался тяжёлый, сладкий жар. Катя не терпела меня, а принимала и отвечала с нежностью и страстью. С первой нашей ночи так.
И это пьянило почище хмельного, когда жена сама тянется навстречу. 
Когда всё стихло и она лежала у меня на груди, тёплая и родная, я подумал: вот оно — счастье.
— Катенька. Сердце моё… — выдохнул я, поцеловав её в волосы.
Она приподнялась на локте, ласково улыбнулась и потянулась к моим губам.
  
Эпилог 2
 
Екатерина Ивановна Ковалёва
Дом Кузьминых рос, а вместе с ним и люди.
Полина ещё долго оставалась при нас: вела счёт, управляла красильней и набивной так, что иной приказчик позавидовал бы. А потом решилась и открыла своё дело.
Она взяла в аренду старую мастерскую в Пресненской части — ту самую, что стояла без хозяина после смерти купца Митрофанова, оформила всё не как купчиха, а как частная владелица, с управлением на своё имя.
Шум тогда поднялся немалый.
— Вдова, — говорили купцы. — С девками на руках. Куда ей.
Но подати она платила исправно. Рабочих не распускала. Товар шёл добротный, а потому придраться было больше не к чему.
Настоящий же скандал разгорелся позже, когда она решила вписать в купеческую книгу сына от второго брака. Рос он при мастерской, учился ремеслу, письму и счёту. Нашлись охотники напомнить, что род его не от первого мужа-купца, а от приказчика, а потому право войти в гильдию спорно. Говорили громко — и в лицо, и за спиной. А родичи первого мужа вдруг вспомнили о «чистоте рода» и подали прошение: дескать, не следует вводить в купечество юношу, не происходящего от первого купеческого дома.