Узоры прошлого (СИ)

— Ваш управляющий? — поинтересовался Сергей Павлович.
— Мой жених, — сказала я спокойно.
Чириков чуть приподнял бровь, но улыбка с его лица не сошла.
— Чириков.
— Ковалёв.
Рук они не пожали. Просто внимательно смотрели друг на друга, но я увидела, как у Ковалёва напряглась челюсть.
Чириков ещё немного побродил по мануфактуре, уточнил оттенок рисунка, пообещал заехать «при дневном свете посмотреть ткань» и уехал.
  
Вечером, когда мы ехали домой, в бричке было холодно. Ветер тянул с реки. Кучер сидел впереди, укрывшись полушубком.
Савелий сперва болтал без умолку, но скоро задремал, уткнувшись в угол сиденья. Я пыталась поддерживать разговор — рассказывала о том, как прошёл день, расспрашивала о стройке, — но Ковалёв отвечал коротко и снова умолкал. В конце концов и я замолчала.
— Часто он приезжает? — спросил наконец Ковалёв.
Я не стала делать вид, будто не понимаю, о ком речь.
— Второй раз.
— По делу?
Я повернулась к нему.
— В первый раз договор подписали. Сегодня приехал без предупреждения. Из любопытства, говорит, посмотреть мануфактуру.
— Вы улыбались.
— Я была вежлива.
— Он не за тканью ездит.
Я вспыхнула.
— А за чем же?
Он помолчал.
— Я ему не ровня.
Вот в чём было дело.
— С купцом первой гильдии я ещё могу тягаться, — продолжил он. — Жилы порву, а вытяну. А дворянство… мне в их круг не войти.
Я резко схватила его за рукав и, помня о Савелии и кучере, прошептала сердито:
— А мне и не нужен их круг!
Он посмотрел на меня. И в его взгляде было не упрямство, а сомнение, от которого больно резануло по сердцу.
И я разозлилась по-настоящему.
— Вы что, думаете, я на фамилию прельщусь? На шляпу его или перчатки? За это замуж идут?
Он не ответил.
— Дурак вы, — зашипела я, чувствуя, как злые слёзы подступают к глазам. — Люблю я вас. И пошла бы за вас, даже будь вы без гильдии. Вместо того чтобы жилы рвать, спросили бы лучше…
Он резко повернулся ко мне и ладонью приподнял мой подбородок.
— Скажи ещё раз, — выдохнул он.
— Люблю…
Договорить я не успела, он наклонился и поцеловал крепко и властно, так, будто утверждал своё право. Хорошо, что дорога была пустынна.
— Выходите за меня, — сказал он глухо мне в волосы, пока я прятала лицо у него на плече.
— Так я уже согласилась.
Он чуть отстранился, чтобы видеть меня.
— Нет, — произнёс он тихо. — Не из расчёта. А потому что хотите.
Я подняла голову и посмотрела в его голубые глаза — они горели так, что у меня перехватило дыхание.
— Хочу.
  
Глава 40
 
В следующие недели я наблюдала удивительную перемену. Мой Алёша словно распрямился. Напряжение ушло из плеч, улыбка появлялась всё чаще. В нём вдруг проступило что-то мальчишеское: то подхватит меня на руки, словно я не хозяйка мануфактуры, а девчонка, то возьмёт мою руку в свою, согревая её в ладонях. Взгляд его стал мягче и спокойнее. И я ловила себя на том, что улыбаюсь без причины.
За неделю до свадьбы я поехала на Яузу по делам. У ворот меня встретил встревоженный Иван.
— Матушка… к Беляевой сегодня родственник приезжал.
— Какой родственник?
— Не знаю. Меня не было. Вернулся с полчаса назад.
Сердце моё неприятно сжалось.
— Где она?
— Уехала. С ним поговорила, а спустя час после его отъезда собралась и, отпросившись у Фёдора, тоже уехала.
— У нее глаза были красные, — вставил мой наблюдательный Савелий, который с утра помогал в мастерской резчиков. 
Я проверила её рабочее место. Стол был пуст. Лист с недочерченным узором лежал отодвинутый в сторону.
Нехорошее предчувствие скребло под рёбрами.
Весь день я была как на иголках. Иван куда-то уехал — по делам или чтобы разузнать. Утешало лишь одно: дочка Елизаветы оставалась в детской избе. А значит, мать непременно вернётся к вечеру.
Но тревога не отпускала.
Елизавета вернулась уже в сумерках. Волосы выбились из-под платка, лицо бледное, глаза воспалённые.
— Можно с вами… наедине?
Мы прошли в контору, маленькую комнату при складе — там, где хранились книги и счета. Я плотно прикрыла дверь.
Она не стала ходить вокруг да около.
— Я преступление совершила, — сказала она с порога.
— Садитесь, — сказала я спокойно.
Усадила её, подала чашку своего немного остывшего чая, накинула ей на плечи свою шерстяную шаль.
Она сидела, сжимая чашку обеими руками.
— Он явился утром.
— Александр Иванович?
— Родственничек, — горько кивнула она. — Сказал… если не сделаю, как он велит, вы узнаете, что взяли на работу мошенницу. И выгоните меня с дочкой.
Я покачала головой.
— Он не знал, что вы уже знаете, — продолжила она. — Но я решила разузнать, чего он добивается и сделала вид, будто испугалась. Он вынул конверт и сказал: «Передайте хозяйке. Тогда, может быть, я забуду про подписи».
Она протянула конверт.
Внутри лежало старое письмо Катерины к некоему А.И.Б. и короткая записка:
«Сего дня, в восьмом часу вечера, в трактире у Сретенских ворот. Вопрос важный. А. И. Б.»
— Шантаж, — сказала я тихо.
— Да.
Она вдруг вынула из-за корсажа ещё один свёрток и положила передо мной.
Стопка писем. Адресованных всё тому же А.И.Б.
Я медленно подняла на неё глаза.
— Я не могла позволить ему поступить с вами так же, как он поступал со мной. После всего, что вы сделали для меня и дочки… — сказала она твёрдо. — Как и в прошлый раз, он остановился в номерах на Ильинке. И я поехала туда. Назвалась сестрой, сказала, что мне срочно понадобились его ноты. Меня помнили — я ведь тогда за него долг заплатила и впустили без лишних вопросов.
Она судорожно вздохнула.
— Я сделала вид, будто закашлялась… хозяйка пошла вниз за водой. А я тем временем обыскала его вещи. В сундуке лежали письма — в таких же конвертах. Я их и взяла. Так что теперь я ещё и воровка.
Последние слова она сказала с горькой усмешкой, но нижняя губа её дрожала.
Я подошла и крепко обняла её.
— Спасибо. Я этого не забуду. Вы не воровка, Елизавета. Вы меня спасли.
Она заплакала — не то от пережитого страха, не то от облегчения.
Я прижала её крепче, медленно поглаживая по спине, позволяя выплакаться.
Она всхлипнула, пытаясь говорить сквозь слёзы:
— А ежели он в магистрат пойдёт? Скажет про кражу, подпись… 
— Пускай попробует. Если он вздумает шум поднимать — я сама с ним разберусь. Вы за меня постояли. Теперь моя очередь.
Елизавета торопливо вытерла слёзы, пытаясь взять себя в руки. Кивнула на записку, лежавшую на столе.
— И что теперь?
— Оставайтесь здесь, — сказала я ей. — Приведите себя в порядок. Я возьму Ивана и поеду. Надо знать, чего он добивается.
Она покачала головой.
— Я с вами.
Переубедить её мне не удалось.
Когда вернулся Иван, он, не задавая лишних вопросов, вызвался сопровождать нас. Мы не объясняли цели поездки, но он и без того был достаточно сообразителен.
В трактире у Сретенских ворот было людно. К вечеру в зале стояли дым и шум, звенела посуда. Мы заняли стол у стены и прождали более часа.
Беляев не явился.
Я отправила посыльного на Ильинку — узнать, дома ли господин Беляев.
Скоро пришёл ответ.
— Не изволят. Захворали они и уехали срочно.
— Куда?
— На воды. В Карлсбад, говорят.
Домой я вернулась с тяжёлым чувством. Ночью не спала. Письма лежали передо мной на столе.
Я думала о Катерине и о покойном Степане. О том, как тень Беляев отравила их жизнь.
Я вспомнила ревность Ковалёва к Чирикову — и впервые по-настоящему испугалась. Ещё одного такого «господина» из высшего общества наши отношения не выдержат.
  
Утром я поехала к Ковалёву. 
Он провёл меня в кабинет, усадил в кресло и сел напротив. Я рассказала всё — о художнике, письмах, записке и попытке шантажа.