Узоры прошлого (СИ)
Красильщица Дарья слегла с горячкой. Вызвали ей лекаря, купили муку, крупу и масло, чтобы в доме не перебивались впроголодь. Деньги выдали из общей кассы — при людях, без тайны. Я сама внесла сумму расхода в книгу.
Через три дня Дарья вышла на работу — бледная, ещё слабая, но на ногах, — и благодарила не меня, а «всех», поклонившись людям в пояс. И тогда, думаю, они по-настоящему и поняли, для чего нужна та копейка с рулона.
Заседатели, услышав об этом, попросили показать книгу общей кассы. Писарь пролистал страницы, задержался на записи о Дарье, кивнул и молча продолжил свои пометки.
Пока члены магистрата ездили к нам, они поневоле становились свидетелями того, как ширится наше дело.
Сначала пришло письмо из Твери — аккуратно сложенное, с сургучной печатью. Купец писал, что видел наш «Нарядный» ситец в лавке у Дьякова и желал бы «узор тот же, да мельче, для провинциальной публики, к платьям летним», дабы торговать им у себя.
Письма шли из Калуги и Ярославля. Ямская почта приносила их одно за другим. В некоторых лежал и задаток — аккуратно завернутый в бумагу серебряный рубль или полтинник. В книге почтовых заказов мы записывали город, имя заказчика, узор, число аршин, цену и срок. Против каждой записи ставили отметку об отправке.
Заседатели проверили и эту книгу. Если они и были удивлены тем, что товар расходится и по другим губерниям, виду не подали.
В последний день они откланялись и уведомили, что решение будет вынесено Магистратом, о чём нас известят особо.
Ждать пришлось дольше, чем мы предполагали. В первую неделю мая пришёл вызов в Магистрат — надлежало явиться лично, с сыновьями.
Мы отправились всей семьёй: батюшка, Иван, Тимофей, Савелий и я.
В зале было прохладно. За длинным столом сидели городской голова и заседатели, проводившие проверку; рядом с ними — секретарь магистрата и несколько представителей гильдий, которых я прежде не видела. У стены стоял знакомый писарь с раскрытой книгой.
Городской голова развернул бумагу и начал читать.
— Дом Кузьминых. Набойка, красильня, заказы по губерниям, артель при деле… — он поднял взгляд. — Производство многолюдное. Обороты значительные.
Я молчала.
— По рассмотрении постановлено: по оборотам и по числу работных людей надлежит объявить капитал Дома Кузьминых по первой гильдии, а потому велено подать объявление капитала и внести надлежащую пошлину и гильдейский сбор. Производство дозволить впредь, при условии соблюдения порядка и представления ежегодной ведомости.
Я не сразу поняла смысл услышанного.
Приняв моё молчание за недоумение или отказ, заседатель посмотрел на меня без злобы, поясняя:
— Дело у вас большое, сударыня. А большой воз без оглобель не ходит.
Я торопливо закивала.
— Разумею.
Он кивнул и передал бумагу с решением Семёну Яковлевичу, который нас сопровождал.
Когда мы вышли из здания, я не выдержала и расхохоталась. Смех вырвался неожиданно звонко. Люди на площади оборачивались.
Отец смотрел на меня с теплотой во взгляде. Иван улыбался — сдержанно, но глаза его блестели. Тимофей стоял, подражая старшему брату, сложив руки за спиной и поглядывая на меня со снисходительностью взрослого человека. Савелий хихикал вместе со мной, прижимаясь ко мне плечом — видно было, что смеётся больше за компанию, чем от понимания.
Батюшка медленно огладил бороду.
— Вон оно как, — сказал он, точно поняв причину моего смеха. — Хотели навредить, думали — прикроют… а вышло наоборот— признали фабрикой, да ещё и с правом первой гильдии.
Он задумался.
— Со сбором я помогу, — добавил он тут же.
— Может, и сами управимся, — сказал Иван тихо.
Батюшка хмыкнул.
— Да уж, коли Катерине волю дать, она и Волгу развернёт.
Мы переглянулись, улыбаясь. Кривцов и те, кто за ним стоял, просчитались. Дом Кузьминых не только не закрыли — его признали делом крупным, обязали расшириться, и даже прошение подавать не пришлось.
— А вышло-то как, — улыбнулась я, — одним камнем двух зайцев.
— Матушка, — оживился Савелий, — а разве так можно — двух зайцев одним камнем? А кто так умеет?
— Это лишь присказка, сынок. Так говорят, когда одно дело сразу два выручает.
— А ежели камень один, а зайца два — которого бить? — не унимался он.
— Никакого, — улыбнулась я. — Это ж не про охоту.
— А ежели они по разные стороны стоят? — он нахмурился. — Тогда ж не попадёшь…
Так, споря о зайцах и камнях, мы и дошли до экипажа, где нас уже поджидал Тимошка с бричкой.
Рядом с ним переминался с ноги на ногу незнакомый мужичок в рваном армяке, немытый, грязный, весь в саже, с растрёпанной бородой.
Я перевела взгляд с него на Тимошку, ничего не понимая.
Иван, державшийся позади, среагировал быстрее меня и резко шагнул вперёд:
— Что случилось?
Мужик поднял на нас покрасневшие глаза. Губы его дрогнули.
— Горит, матушка… — прохрипел он. — На Яузе горит.
Глава 36
Только тогда я поняла, что это не грязь на лице у мужика, а копоть.
Саму дорогу я не помнила. Тимошка гнал лошадь, не жалея. Батюшка молчал. Иван сидел напротив — бледный, с каменным лицом. Тимофей и Савелий прижались ко мне с двух сторон и тоже молчали, будто понимали: сейчас не время задавать вопросы.
В голове билась одна мысль: только бы никто не пострадал.
Весна уже взяла своё: снег сошёл, земля подсохла, ветер гулял по Яузе свободно, поднимая пыль. Гарью запахло ещё до того, как показались наши срубы.
Когда мы повернули, выехали ко двору и я увидела пламя, сердце ухнуло куда-то вниз. Горел новый корпус.
Огонь уже лизал крышу. По сухим доскам он шёл так быстро, будто их нарочно пропитали чем-то горючим. Ветер подхватывал искры и гнал к соседним постройкам, к складам и к старой красильне.
Слышен был только вой огня, крики и звон вёдер. Тёмные фигуры мелькали в дыму, словно тени.
— Воду! — орал кто-то хрипло. — Отсекайте! По стене лей!
Я соскочила с брички, бросилась было вперёд — и тут же почувствовала на талии железную хватку.
— Куда?! — рявкнул отец над ухом.
Я попыталась вырваться:
— Люди внутри?!
Сбоку, словно из ниоткуда, появилась Полина — тоже вся в копоти, с платком, сползшим на шею.
— Всех вывели! — крикнула она.
И только тогда я позволила себе вдохнуть полной грудью и тут же закашлялась, прикрывая рот рукавом. Гарь забилась в горло, глаза защипало.
Я перевела взгляд обратно на пылающий сруб и в следующий миг увидела его.
Ковалёв стоял у бочки, без кафтана, в мокрой рубахе, прилипшей к плечам. Лицо чёрное от копоти, светлые волосы растрёпаны, а глаза — злые, ледяные, как вода в колодце.
Он не кричал попусту. Команды отдавал коротко и мужики слушались.
Вдоль стены старой красильни выстроилась цепочка — мужчины, женщины, подростки. Вёдра переходили из рук в руки быстро. Воду лили на стену, чтобы не дать огню переброситься.
Я только теперь поняла: они не спасают горящее здание. Они спасают всё остальное.
— Под стреху лей! Не дайте крыше заняться! — бросил Ковалёв, и цепочка тут же сместилась левее, поливая свес кровли и верх стены.
Ковалёв тем временем резко обернулся к мужикам.
— Облейтесь водой! — коротко бросил он, кивнув на бочку. — С головы до пят!
На двоих, уже хватавших топоры, опрокинули по ведру.
— Рубим стропила! Да живо!
Сердце дрогнуло, когда я смотрела, как он и двое мужиков уже взлетали по приставным лестницам к горящему зданию.
— Под конёк не лезь — снесёт!
Я не сразу поняла, зачем они туда полезли с топорами.
— Коли крыша цела останется, под нею жар удержится, и огонь перебросится, — ответила Полина. Я и не заметила, что задала свой вопрос вслух. — А ежели обрушить — пламя и задохнётся.
Топоры глухо били по сухим доскам. Крыша дрогнула, и пламя взвилось выше, будто взбесившись от ударов.