Узоры прошлого (СИ)

— Не поспеваю я за ним, — говорил он мне, не скрывая довольства. — Из мальчишки, гляди-ка, купец выходит. Хватка моя.
О том, чья на самом деле в нём кровь, батюшка и не заикался — да и нужды в том не было. А однажды, вернувшись из города, он вынул из кармана небольшой серебряный перстень-печатку с резным знаком дома Кузьминых, сделанным на заказ.
— Носи, — сказал он Ивану. — Пора твою руку к бумаге прикладывать.
  
Иван вспыхнул, глаза его заблестели, но он постарался удержать лицо. Чинно поклонившись, как подобает, он шагнул ближе и расцеловал деда в обе щёки.
Мы с Марьей и Аксиньей поспешили заняться делом — уж больно слёзы подступили некстати. Я украдкой поглядывала на них и чувствовала, как в груди разливается тепло.
К концу февраля снег начал оседать быстрее, тяжело проседая под ногами. На Яузе лёд потемнел и зазвенел под полозьями, предвещая скорую воду. В городе уже чувствовалось приближение Масленицы. На Москве-реке и у Неглинной ставили катальные горы, по лавкам разбирали муку и масло, пекари загодя принимали заказы на блины. Молодёжь поглядывала в сторону Красного холма — там, как водилось, собирались самые шумные забавы, а на Крутицах уже спорили, будет ли в этом году кулачный бой.
А нам на Яузе было не до гуляний. В новых срубах стало тесно от людей, сушильных рам и валов. В обед при сдаче смены мы с Полиной обходили помещения, проверяли краску и вели счёт. К весне дело наше разрослось так, что теснота и скученность уже начинали мешать работе. Катки крутились без перебоя, сушильные рамы стояли вплотную.
Тогда же пришло известие, что в конце марта при Московском отделении Императорского Вольного экономического общества будет устроен показ мануфактурных изделий. Говорили, что особое внимание станут обращать на ткани, способные заменить заморские.
Батюшка, услышав это, сразу сказал:
— Поедешь. Покажешь товар лицом.
Я сперва засомневалась: ещё один крупный заказ и можно было сорвать сроки, а с ним и поставить под угрозу нашу репутацию. 
— А ежели новые заказы? 
Батюшка только махнул рукой.
— Ты ж сама летом расширяться собиралась. Так что ж тянуть? Начнём раньше. Весна — самое время. А с деньгами не тревожься — я подмогну.
Он прищурился, как бывало, когда видел впереди выгодное дело.
— Имя Кузьминых зазвучит. 
В день показа зал при Московском отделении Императорского Вольного экономического общества был полон с самого утра. Помещение отвели в каменном доме на Ильинке — с высокими окнами и белёными стенами, где обычно собирались для чтения докладов и обсуждения хозяйственных дел. Теперь вдоль стен и посредине зала тянулись длинные выставочные столы, покрытые серым сукном.
Под сводами стоял негромкий, деловой гул. Купцы в длинных кафтанах и сюртуках переговаривались вполголоса, склоняясь над образцами красок в склянках и резными досками для ручной набойки. Приказчики прохаживались между рядами, помечая в записных книжках цены за аршин и имена мастеров. Несколько военных в мундирах с орденскими лентами останавливались у столов с сукном — говорили, что ведомства ищут отечественные поставки для обмундирования, дабы меньше зависеть от заморских тканей. Попадались и господа из учёного сословия — в очках, с бумагами под мышкой. Дам было немного. В тёмных платьях и тёплых накидках они медленно обходили столы, задерживаясь у тверских сукон, ярославского полотна, пестряди и набивных ситцев.
Наш стол стоял ближе к окну. Вместе с Марьей и Полиной я раскладывала ткани, когда вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Я подняла глаза и увидела Ковалёва.
Он стоял чуть поодаль и говорил с кем-то из купцов. Но взгляд его был прикован к нашему столу.
Я отвела глаза и занялась делом.
Люди подходили, щупали ткань, подносили к свету, расспрашивали, где красим, чем закрепляем, не линяет ли. 
Один пожилой купец, Кривцов, задержался у нашего стола дольше прочих. Невысокий, сухощавый, с аккуратно подстриженной седой бородой, он долго молча разглядывал разложенные изделия.
— Это всё ваше? 
— Наше.
Он провёл ладонью по «Нарядному», затем отступил на шаг, окинул взглядом весь стол — раскрытые полотна, аккуратно сложенные отрезы, образцы и куклы.
— Слыхал я, Дьякову двадцать тысяч аршин дали… — произнёс он негромко. — И как только успели?
— В две смены, — спокойно ответила Полина.
Кривцов приподнял брови.
— И всё это с одного двора?
— С одного, — сказала я.
Он помолчал, словно прикидывал в уме.
— Ладное дело… 
Дальше вопросы посыпались один за другим:
— Людей сколько при деле?
— Холст свой или закупной?
— Ведомость как ведёте?
Я отвечала. Кривцов кивал, делая пометки в небольшой книжице, аккуратно выводя что-то карандашом на полях.
— А где ж у вас двор стоит? На Яузе, сказывали?
— На Яузе.
— Не дозволено ли будет посмотреть? — спросил он с учтивостью.
— Дело у нас открытое. 
Кривцов записал адрес и, убрав книжицу во внутренний карман, кивнул:
— На будущей неделе наведаюсь, коли позволите. 
— Милости просим.
К полудню у стола стало тесно.
— Доброе изделие, — хвалили купцы. — Ежели отечественное, да по такой цене — возьмём.
И заказы пошли один за другим — счёт уже шёл не десятками, а сотнями аршин. Марья сияла, нахваливая товар, хотя и старалась держаться степенно. Полина едва поспевала записывать имена и заказы.
Батюшка, как заправский зазывала, подходил к новым посетителям, представлял дело, упоминал объёмы и сроки, не забывая вставить слово о «надёжности дома». Дьяков тоже не остался в стороне — подводил к нам своих знакомых, кивал на «Нарядный», рекомендуя узор.
Изредка Ковалёв со знакомыми купцами останавливался у нашего стола, коротко и по-деловому хвалил ровность набивки, чистоту и крепость краски.
Когда поток посетителей ненадолго схлынул, я всё-таки решилась его спросить:
— Что ж вы здесь?
— Любуюсь…
— Ситчики у нас и правда хороши, — начала было я с улыбкой.
— …Красотой, — закончил он тихо, и глаза его остановились на мне.
Я почувствовала, как лицо предательски вспыхивает. Раздосадованная на себя за это смущение, я принялась выравнивать край полотна, хотя тот и без того лежал ровно.
Ковалёв, словно не желая ставить меня в неловкое положение, отступил в сторону. Через минуту он уже говорил с каким-то купцом о стройке и сроках поставки леса, будто ничего не произошло.
К вечеру, когда поток посетителей наконец иссяк и зал начал пустеть, батюшка подошёл ко мне.
— Довольно на сегодня, — сказал он негромко. — Пройдёмся, Катерина. В буфете лимонаду подают — холодный, из погреба.
Я оглянулась на Полину и Марью.
— Соберёте? Скоро Иван заедет.
— Соберём, — ответила Полина уверенно. 
Мы с батюшкой спустились по ступеням во двор. У входа под навесом стоял столик, где служка разливал из стеклянного графина светлый напиток — воду, настоянную на лимонной цедре и подслащённую сахаром. Лимоны нынче были редки и дороги, но к таким собраниям их не жалели. Графин держали в погребе, а в стаканы клали по крошке льда, заготовленного ещё зимой.
Я поднесла стакан к губам. Холод пробрал до зубов, лёгкая кислинка освежила.
— Благодарствую, — сказал батюшка, передавая служке по десять копеек за стакан. Лёд и стеклянные стаканы были нынче роскошью, но в такой день он не считал расходов. — Пройдёмся, разомнём ноги.
Небольшой сад ещё стоял голый. На тёмных ветвях едва набухали почки, и подтаявший снег лежал неровными островками. Воздух был свежий, прозрачный и после душного зала казался холодным.
Я вдохнула глубже и только тогда почувствовала, как гудят ноги и ломит спину от целого дня на ногах.
  
Но усталость была приятной.
Батюшка шёл рядом, заложив руки за спину.
— Смотрел я на тебя сегодня, как ты дело показывала, — сказал он наконец негромко. — Ладно стоишь. И купчиха ты у меня толковая, и мать добрая. Счёт держишь крепко. И слово знаешь — где сказать, а где смолчать.