Узоры прошлого (СИ)

С его помощью мы нашли толкового плотника. По моему рисунку он сделал новые поворотные рамы на осях: сначала холст лежал на них горизонтально, а после подсыхания решетку можно было повернуть, не трогая саму ткань. Обошлись они дороже обычных, зато сушили быстрее, места занимали меньше и, главное, краска не текла. 
Ковалёв регулярно заглядывал, ходил между рамами, катками и людьми, прикидывая, где что подправить. Иногда молча кивал, иногда коротко бросал:
  
— Тут хорошо. А вот тут, гляди, брусок бы подложить — а то каток поведёт.
Я понимала: он не просто помогает, а почему-то принимает это дело близко к сердцу, как своё. Но разбираться в его мотивах было некогда — работа не отпускала ни на минуту. Катки крутили без простоя: пока один холст сушится — второй уже под валом.
Полина наняла ещё людей и артель разделили: двадцать человек остались у батюшки, остальные — на Яузе. Три катка в общей сложности давали от трёхсот шестидесяти до четырёхсот пятидесяти аршин в день. 
Ещё через неделю поставили четвёртый каток — в новом срубе, который Ковалёв закончил в спешке, пригнав на Яузу полную плотницкую бригаду. Тогда же Полина перебралась ко мне: одной мне уже было не управиться.
Мы перешли на две смены: первую я брала на себя — с рассвета и до обеда, вторую вела Полина — с полудня и до полуночи.
Без хозяйского глаза оставлять работу было нельзя: катки требовали постоянной выверки, краска — внимания, люди — порядка. Я знала: стоит хоть на час выпустить дело из рук — и потом не разберёшься, где недосмотр, а где намеренный вред.
Один раз привезли холст — на вид ровный, выбеленный. А пошёл под каток — и краска легла пятнами. Сырьё было явно сырое, недоваренное. Такой холст годился разве что на мешки, но никак не под узор.
Иван не стал шуметь при людях, молча велел отвезти тюки в артель, чтобы холст отбелили, а сам сел в сани и поехал к торговцу.
— Думал, на вдову спихнуть можно, — сказал он мне перед отъездом. — А имя батюшки вашего и моё, видать, не в счёт поставил.
На следующий день торговец явился с извинениями. Сначала — к батюшке, долго кланялся, разводил руками, уверял, что вышла досадная ошибка. Потом заехал и на Яузу — как раз в тот момент, когда я обсуждала с Ковалёвым, Фёдором и Ефимом устройство нового станка: прикидывая крепление вала и ширину станины.
Торговец замялся у порога, заметив мужчин, покраснел, заговорил сбивчиво, просил не держать зла. Я выслушала молча и ответила спокойно, что холст мы приняли лишь потому, что успели выправить его трудом артели, за который ему придётся заплатить отдельно. Тот согласился, кланялся ещё ниже и ушёл, пятясь. 
Уж не знаю, поспособствовал ли этому озлобленный и нечестный торговец, или просто разговоры нашли удобную почву, но вскоре поползли слухи. Кто-то шептался, что вдове не пристало вести себя вольно с мужиками. Кто-то — что без мужской руки она губит дело сыновей. А самые усердные добавляли домыслы о моём неприличном поведении — то, что всегда охотно прибавляют от скуки и злости.
И вот началось паломничество старых купчих на Яузу. Зрелище это было почти забавным.
Первые две пришли с видом благочестивым и встревоженным, сели чинно на лавку, сложив руки на коленях, и начали издалека — о добродетелях, женском предназначении и целомудрии. Я продолжала следить за работой, изредка кивая и поддакивая, стараясь не рассмеяться: слишком уж напоминали они мне старушек, что в иной жизни сидели на лавочке у подъезда и знали всё про всех.
Но не успели они толком выговориться, как дверь распахнулась. В красильню стремительным шагом вошёл батюшка — при полном параде, в своём самом нарядном кафтане, в котором он ходил в церковь. За ним шёл Тимофей, довольно ухмыляясь. Он подмигнул мне, подошёл и шёпотом признался, что как только увидел гостий, сразу побежал к Тимошке и велел привезти отца: мол, на Яузу «нагрянули», матушку спасать надобно.
Батюшка, не зная толком, в чём дело, с вверительными грамотами и при полном параде примчался меня «спасать». Успокоившись, что ничего страшного не произошло, он обрушил всё своё обаяние и купеческое красноречие на купчих, осведомляясь об их здоровье, внуках, хозяйстве и так ловко рассыпал комплименты про их ум, рассудительность, и «редкую красоту, что с годами только благороднее становится», — что к концу разговора строгие матроны краснели, смущались и, поглядывая на меня одобрительно, начали называть дочкой.
Уходили они вполне умиротворёнными, с приглашениями на воскресный чай к батюшке. С тех пор так и повелось: стоило нагрянуть подобному визиту, как за ним посылали и батюшка мчался меня «спасать» — при полном параде и с неизменной улыбкой.
Обе смены за половину внеурочных часов получали двойную плату. Работали тяжело, но никто не возражал: перед праздниками всякий рад был лишнему заработку. А тех, кто по семейным обстоятельствам не мог работать посменно, на время вернули в артель.
Там Полина оставила за себя Прасковью — женщину толковую, из тех, на кого можно положиться.
С этим Полина пришла ко мне сама. Говорила негромко, но уверенно: артель не должна остаться без хозяйского глаза. И, к моему удивлению, предложила дать Прасковье долю в артели — чтобы та отвечала за дело не только словом, но и собственной прибылью.
Разговаривали с Прасковьей мы втроём. Та сначала смутилась, отнекивалась, но в глазах у неё было то же самое, что когда-то у Полины: страх и решимость разом.
Так наше дело Кузьминых постепенно крепло, собирая вокруг себя надёжных людей.
Иван с отцом разъезжали по лавкам, складам и мастерским, привозя всё новые тюки выбеленного холста и заказывая недостающее оборудование. А Тимофей всё крутился возле катков и ходил за мной хвостиком — уж больно его тянуло к механизмам.
К декабрю было готово шесть тысяч шестьсот аршин — чуть меньше трети заказа. Впереди оставались самые тяжёлые тринадцать тысяч четыреста аршин и всего две недели.
Тем временем к нам потянулся ручеёк мастеров и вдов, и я велела никому не отказывать. Их брали на ручную набивку и мелкую работу, оставляя при Прасковье: она приглядывалась, выбирала толковых, и присылала их к нам с Полиной на Яузу. 
Отец тем временем переоборудовал ещё одну избу, которую прежде прикидывал под красильню: отвёл её под детскую, а заодно поставил там длинный сосновый стол, грубо сколоченный, но крепкий. В полдень туда сходились и его работники, и мои — на чай, да на обед. Самовар ставили большой, общий, и место позволяло: изба и прежде строилась с прицелом на дело, а не на тесноту.
Я не раз пыталась заговорить с отцом о долях, о том, как бы всё по чести расписать — кто сколько вложил, кому какая прибыль, кто за что отвечает. Батюшка выслушал, хмыкнул, а потом притянул меня к себе, поцеловал в лоб и сказал:
— Экая ты у меня счётчица… Мне что ж, деньгу солить, что ли? Всё это дело семейное. Что наживу — всё равно внукам пойдёт. Придёт срок — тогда и ряд составим, распишем всё, как положено, по правилам.
А вот в новинках моих он участвовал охотно, с живым интересом. В воскресенье, к примеру, собрались мы за общим столом, и он рассказывал, как купец первой гильдии Кокорев — человек оборотистый и при деньгах — предложил вложиться в его сбыт рукомойников.
— Дело-то, гляди, простое, — приговаривал батюшка, поучая мальчишек. — Железный кувшин, дырку пробить, да затышку сварганить. А ведь прежде никто до этого толком не додумался, окромя Кати. Вот и выйдет, что мы первыми пойдём.
Он прищуривался, явно довольный, и добавлял уже спокойнее, по-деловому:
  
— Сливки снимем, покуда в народ не разошлось. А там — как Бог даст.
Яузу мы решили в середине декабря оформить в управе — дело давно переросло артель при деле отца и требовало порядка на бумаге, а пока работы хватало всем: помимо большого заказа, нужно было выполнять и прежние договоры, а отрезы, мелочи и куклы расходились бойко — к декабрю посыльные из лавок всё чаще заглядывали за новым товаром.