Тринадцатый
– Давай же, – шепчет Тайвер. Крошечная искра надежды должна перебороть его усталость, отчаяние и злость.
Он обхватывает холодную рукоять красного рычага обеими руками, расставляет ноги пошире, вжимается плечом в шкаф для упора и дергает на себя, вкладывая в движение вес всего своего измученного тела.
Раздается громкий, решительный ЩЕЛК.
И все замирает.
Гул под полом, этот постоянный, почти незаметный фон его существования, обрывается на полуслове, будто ему перерезали горло. Панели индикаторов на стенах гаснут мгновенно, одна за другой, как закрывающиеся глаза. Свет от аварийных фонарей на потолке гаснет чуть медленнее, нехотя, мигая в последний раз: один… другой… третий…
Затем наступает полная, абсолютная, всепоглощающая темнота.
И тишина. Не та, что была снаружи. А внутренняя, статичная, мертвая. В ушах звенит от этой внезапной, оглушительной тишины, гулче любого звука.
Он остается стоять посреди помещения, не двигаясь, затаив дыхание. В груди колотится сердце.
Единственный источник света во всем мире теперь его собственный фонарь на шлеме, вырезающий из непроглядного мрака лишь маленький, дрожащий круг прямо перед ним. Все остальное – пространство, станция, мир – бесследно исчезло.
Тишина после щелчка рычага становится такой абсолютной, что в ушах звенит. И в этом звоне, в этой густой, мертвой темноте техотсека, возникает другой звук.
Ровное, спокойное, детское дыхание.
Темнота вдруг становится другой. Уже не враждебной, а теплой и сонной. В комнате пахнет пластиком, тканевой обивкой и сладким потом. Синеватый свет от огромного рекламного экрана на стене соседнего здания на станции «ТИХАЯ» пробивается в крохотное окно детской комнатки, падает полосой на пластиковый пол и на скрюченную спину мальчишки в пижаме с разноцветными пиксельными динозаврами.
Мальчишка сидит на корточках, вжавшись спиной в край нижней койки. Колени подтянуты к самому подбородку, руки обхватывают голени. Он не спит. Не шевелится. Его взгляд прикован к верхней полке, к бугорку под одеялом, откуда доносится это ровное, безмятежное дыхание.
За стеной на кухне по-прежнему тихо. Мама тоже еще не проснулась и не готовит завтрак. Где-то далеко, в недрах станции, постукивают насосы. Весь их мир, эта маленькая комнатка в гигантском городе-корабле, спит.
А он ждет.
Это самый важный момент сола. Все остальное – еда, игры, мультфильмы на том самом экране, даже мамины объятия – просто фон жизни, пауза, заполнение времени. Настоящее начинается вот с этого момента: с первого шевеления под одеялом, с первого сонного вздоха. Тогда-то новый сол и обретает смысл. Только тогда Тай перестает быть один.
Он сидит и впитывает каждый звук, каждое движение воздуха от того дыхания. Боится пошевелиться, чтобы не спугнуть. Ждет с таким напряжением, что живот сводит сладкой, щемящей судорогой. Только, кто он в этой темноте? Тот, который ждет? Или тот, который, притворяясь спящим, чувствует на себе этот голодный, преданный взгляд в спину? Мысли слишком сложные, слишком путаные. Есть только острое, всепоглощающее, болезненное чувство. Любовь? Да. Но такая, от которой некуда деться. Которая, как воздух в этой комнате. Без нее задыхаешься.
Луч фонаря на шлеме Тайвера дергается, освещает потолок. Он коротко, как от удара в солнечное сплетение, ахает и отшатывается, ударяясь спиной о холодный край распределительного щита. Боль, смешиваясь с паникой, пронзает позвоночник. Тай стоит, тяжело и шумно дыша в мертвой тишине, чувствует, как по его щекам катятся горячие, соленые струи. Не детские слезы. Слезы взрослого, запертого в той самой темной комнате.
Голос срывается с губ сам, хриплый и сломанный, обращенный не в пустоту техотсека, а в ту, другую темноту:
– И кто… – шепчет он. – Кто из нас… кого ждал?
Тепло. Вот, что он чувствует первым. Теплый, сухой воздух из вентиляции над головой обдувает его мокрый затылок, и Тайвер вздрагивает, как от прикосновения. Затем ровный и знакомый звук. Это низкий гул основного контура, который он не слышал уже почти… час. Он стоит, прислонившись к холодному корпусу распределительного щита, и чувствует, как дрожь в коленях постепенно стихает, сменяясь глубокой, ноющей усталостью во всех мышцах. Он сделал это.
– Живем, братец, – выдыхает он, и его голос в пустом энергоблоке звучит сипло, непривычно громко.
Он отталкивается от щита, подбирает с пола валяющуюся желтую чеку предохранителя, сжимает ее в кулаке почти до боли и идет назад, в техотсек. Его шаги теперь звучные, уверенные, с четким эхом, и этот простой звук отдается в его груди странной, щемящей радостью. Всего меньше часа назад тишина была его врагом. Теперь эхо стало доказательством того, что он жив, что пространство снова подчинено привычной структуре.
Белый свет ламп кажется ослепительным, почти, мать его, агрессивным. Он щурится, но не отворачивается, впивается в него взглядом, как в доказательство собственной победы. Этот свет, который он тысячу раз проклинал за безжизненную стерильность, сейчас отдает теплом, порядком и безопасностью. Он идет по коридору, и каждая знакомая трещинка на панели, каждый скрип половицы под ногой, больше не декорации его тюрьмы, а детали спасенного мира, которые он сейчас, впервые, замечает по-настоящему. Дыхание дается легче, словно сам воздух стал чище и гуще от того, что его качают работающие насосы, а не умирающие батареи.
В аппаратной все залито светом. Как раньше. Все экраны терминалов горят. Он обыденно падает в кресло оператора, и мягкое сиденье принимает его вес с привычным шелестом. Перед ним главный монитор, на нем уже мигает значок ожидания. Станция просыпается, проводит самодиагностику. Тайвер проводит ладонью по лицу, чувствует под пальцами соленую корку пота и пыли.
– Ладно, красавчик, – бормочет он, наклоняясь к экрану. Голос должен быть твердым. Командным. – Компьютер. Дай полный отчет. Что за хрень тут произошла? Произведи анализ ущерба. Давай все, что есть.
Он откидывается на спинку, закрывает глаза на секунду, слушая, как система загружает данные. В ушах до сих пор звенит от недавней тишины.
– АКТИВИРУЮ ПРОТОКОЛ АНАЛИЗА ИНЦИДЕНТА – голос системы звучит четко, без прежних заиканий. Спокойно. Слишком спокойно. Информация дублируется на терминале. – ЗАФИКСИРОВАН СВЕРХИНТЕНСИВНЫЙ ИМПУЛЬС ЭЛЕКТРОМАГНИТНОГО ИЗЛУЧЕНИЯ В ГАММА И РЕНТГЕНОВСКОМ ДИАПАЗОНАХ В 04:17:33 ПО СРЕДНЕГАЛАКТИЧЕСКОМУ ВРЕМЕНИ. ИСТОЧНИК: МАГНИТАР RX J1856.5-3754. РАССТОЯНИЕ 12.7 ПАРСЕК ОТ СИСТЕМЫ. ХАРАКТЕРИСТИКИ ИМПУЛЬСА СООТВЕТСТВУЮТ МОДЕЛИ ВТОРИЧНОГО ВЫБРОСА ВЫСОКОЭНЕРГЕТИЧЕСКИХ ЧАСТИЦ И ЭЛЕКТРОМАГНИТНОГО ВОЗМУЩЕНИЯ. МЕХАНИЗМ ПОВРЕЖДЕНИЙ: ИМПУЛЬС ВЫЗВАЛ МОЩНЫЕ НАВЕДЕННЫЕ ТОКИ В ПРОТЯЖЕННЫХ ПРОВОДНИКАХ, НАХОДЯЩИХСЯ ВНЕ ЭКРАНИРОВАННОГО КОРПУСА.
Тайвер открывает глаза, впивается взглядом в строки текста, бегущие по экрану.
ЛОКАЛЬНАЯ СЕТЬ С СОСЕДНИМИ МАЯКАМИ: ОТСУТСТВУЕТ. РЕТРАНСЛЯЦИЯ ОСУЩЕСТВЛЯЛАСЬ ЧЕРЕЗ ОРБИТАЛЬНЫЙ РЕТРАНСЛЯТОР, КОТОРЫЙ НЕ ОТВЕЧАЕТ НА ЗАПРОСЫ С 04:17:35. ВЕРОЯТНОСТЬ ЕГО ПОТЕРИ: 99.3%.
Голосовой интерфейс продолжает как ни в чем ни бывало:
– СТАТУС СТАНЦИИ «ТРИНАДЦАТЫЙ МАЯК». ЭНЕРГОСНАБЖЕНИЕ: ПЕРЕВЕДЕНО НА РЕЗЕРВНЫЙ ГЕНЕРАТОР ТЭГ-М7. ЗАРЯД: 68%. РЕСУРС ДО ПЛАНОВОГО ОБСЛУЖИВАНИЯ: ~9000 ЧАСОВ. СИСТЕМЫ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ: ШТАТНЫЙ РЕЖИМ. СВЯЗЬ: ОТСУТСТВУЕТ. МЕЖЗВЕЗДНАЯ АНТЕННА НЕРАБОТОСПОСОБНА. ПОВРЕЖДЕН КОММУНИКАЦИОННЫЙ МОДУЛЬ КМ-77. ДЛЯ РЕМОНТА НЕОБХОДИМА ЗАМЕНА.
– Антенна, – повторяет Тайвер вслух. Значит это не обычный сбой. Не просто временная потеря. Неработоспособна. Он сжимает подлокотники кресла, пластик поскрипывает под его пальцами. Значит, никаких больше звонков. Никаких запросов. Никакого «алло, блядь, вы меня тут забыли?!
Система продолжает, не обращая внимания на его молчание:
– АНАЛИЗ СТАТУСА СМЕЖНЫХ ОБЪЕКТОВ. ОРБИТАЛЬНАЯ ПЕРЕДАЮЩАЯ СТАНЦИЯ «ДВЕНАДЦАТЫЙ МАЯК»: ВЕРОЯТНОСТЬ СОХРАНЕНИЯ ФУНКЦИОНАЛЬНОСТИ ВЫСОКАЯ. ЭКРАНИРОВАННЫЙ КОРПУС. НА БОРТУ ИМЕЕТСЯ СКЛАД ЗАПАСНЫХ ЧАСТЕЙ, ВКЛЮЧАЯ НЕОБХОДИМЫЙ ДЛЯ РЕМОНТА МОДУЛЬ КМ-77 «ГАРПУН».