Тринадцатый

Он забирается внутрь, ложится. Тесно. Он пристегивает внутренние ремни, подключает разъемы медицинского мониторинга к своему комбинезону. Над головой – панель с одной кнопкой:
СТАЗИС. АКТИВИРОВАТЬ
– Компьютер, подтверди целостность контура стазиса, – неуверенно просит он.
– КОНТУР ГЕРМЕТИЧЕН. ГЕЛЕВАЯ СМЕСЬ АЗОТ-ГЕЛИЙ-КСЕНОН ПОД ДАВЛЕНИЕМ. СИСТЕМА ОХЛАЖДЕНИЯ ГОТОВА. ПАРАМЕТРЫ В НОРМЕ.
  
– Запускай, – выдыхает Тайвер.
Люк его капсулы с мягким щелчком закрывается изнутри. Тайвер не закрывает глаза.
Раздается резкий, шипящий звук из стенок самого криомодуля. Из скрытых распылителей вырывается плотный, белесый туман. Он не жидкий. Это сверхохлажденный аэрозоль.
Холод охватывает мгновенно. Он обрушивается на открытые участки кожи лица и рук, проникает сквозь ткань комбинезона. Тайвер вздрагивает всем телом, мышцы сводит болезненной судорогой. Дыхание перехватывает. Воздух в легких становится ледяным. Туман сгущается, превращая капсулу в непрозрачное молочное облако. Видимости ноль.
Температура падает моментально. Каждая клетка тела пронзается миллионом ледяных игл. Он не может пошевелиться. Ребра сведены спазмом. Сердце бьется раз, еще раз, замедляясь, становясь тяжелым, гулким ударом где-то в ледяной грудной клетке.
Но сознание снова, почему-то не отключается. Оно сжимается, скукоживается от холода, превращается в крошечную, мерзнущую точку восприятия в центре окоченевшего черепа. Но мысли не останавливаются. Образы не гаснут.
На внутреннем дисплее загорается надпись. Последнее, что он различает:
СТАЗИС… АКТИВ… ТЕМ… ЦИКЛ… ЗАВЕРШЕНА
Зеленые буквы над головой расплываются, тают, превращаются в единое пятно, а потом и оно гаснет, оставляя после себя лишь призрачное свечение на сетчатке. Тайвер слышит четкий, ясный, прорезающий нарастающую ледяную тишину, звук. Монотонное, равномерное тиканье бортового «хронометра». Он будто отсчитывает секунды. Тридцать шесть часов.
Тик.
Тик.
Тик.
В серой, беззвездной мгле подпространства «СКАТ-1» продолжает свой немой путь к «ДВЕННАДЦАТОМУ МАЯКУ». Внутри, в тесном саркофаге, замерло тело. И лишь это одно, последнее, застывшее ощущение тикающего хронометра, как заноза, как обещание пробуждения, висит в скованной пустоте сознания Тайвера.
Тайвер затягивает пряжку ремня, поправляя штанину своих новых черных брюк. Модные. Ткань скользит по бедрам, пахнет заводским консервантом, а не тысячекратными стирками, как все остальное в их комнате. А главное они только его. У Фаби таких нет. В зеркале над раковиной его отражение. Лицо стало чуть острее в скулах, тело – чуть шире в плечах, чем было еще полгода назад. Он проводит ладонью по подбородку, проверяя, не забыл ли побриться. Гладко. Под тканью штанов тоже. Он наносит каплю парфюма на шею. Его любимый резкий аромат, яркий цитрус, дерево и металл. Он перебивает надоевший запах комнаты: пыль, старые книги, сладковатый пот двух взрослеющих мужских тел, спящих на расстоянии вытянутой руки друг от друга.
Входная дверь маленькой квартирки скрипит на ржавых петлях и захлопывается с глухим ударом.
Тайвер замирает, не оборачиваясь. Он знает кто пришел. Узнает тяжесть шагов по тонкому синтетическому коврику. Узнает запах, который врывается в комнату теперь: пот, школьный дезинфектор, машинное масло из учебных мастерских и что-то кислое, нервное.
– Мамы еще нет? Так и знал, что ты дома. Ты ушел с последних уроков. Куда-то собрался? – голос Фабиера срывается, выше обычного. Тай не ведется на провокации. Сжимает тюбик с гелем для волос. Молчит. – Ты надолго?
Тайвер едва поворачивает голову, но не все тело. В зеркале он видит отражение брата в дверном проеме. Фабиер в том же потертом сером свитере, что и вчера. Его черные волосы, такие же, как у Тайвера, всклокочены. На щеке давно засохшая капля чего-то темного, возможно, чернил.
Отъебись, думает Тайвер, но вслух говорит:
– Надолго, – нарочито спокойно. Он поправляет манжет на рубашке.
– Без меня? – Коротко.
 Снова без меня. Не вопрос, а обвинение…
Тайвер не выдерживает натиска и наконец оборачивается. Но смотрит не прямо в глаза Фабиеру, а куда-то в область его подбородка.
– Мы уже не в детском саду, Фаби. У каждого свои дела.
– Свои дела? – Фабиер делает шаг вперед. Воздух между ними сгущается, становится липким. – Какие еще дела? Ты последние три недели… как будто не здесь. Ты даже ночью со мной не разговариваешь.
– Потому что ночью надо спать, – отрезает Тайвер и снова поворачивается к зеркалу, делает вид, что поправляет уже идеальную прядь. Его пальцы в воздухе дергаются, не находя цели. Он старается, но движения выходят неестественными. Отстраненными, отвергающими. В груди что-то екает, маленький, тупой укол. Предатель, шепчет что-то внутри.
– Ну и с кем? – Фабиер уже рядом. Тайвер чувствует его тепло за спиной, слышит его учащенное дыхание, с присвистом. – С этой? С… как ее?.. шлюшка Энн из инженерного корпуса? Тай, а мама вообще в курсе?..
Тайвер стискивает зубы. По краю манжеты тянется едва заметная неровность шва. Он проводит по ней пальцем.
– Отъебись, Фаби. Это не твое дело.
– Не мое дело? – Фабиер хватает его за плечо и резко разворачивает лицом к себе. Его пальцы впиваются в мышцу под тканью рубашки. – Мы все и всегда делили пополам. Все! Еду. Кровать. Одежду. Наши тела. Даже мысли! Все, ты помнишь? А теперь у тебя появились какие-то «свои дела»?
Тайвер сбрасывает его руку. Прикосновение обжигает, как раскаленный провод.
– Это были детские игры, блять! – его голос срывается, становится громче, грубее, чем он планировал. – Понимаешь? Игры! Мы уже не маленькие. Мне уже шестнадцать! Нам шестнадцать. Надо строить свою жизнь. Настоящую.
– Настоящую? – Фабиер смеется, и его смех напоминает ломающийся пластик. – А то, что было у нас? Ненастоящее? Когда мы говорили одно и то же слово одновременно? Когда ты просыпался, потому что у меня болел зуб? Это все была игра?
Тайвер отступает к двери. Ему нужно выйти. Сейчас. Иначе он… иначе что? Он не знает. В ушах гудит.
– Да! Игра! – кричит он, уже почти у порога. – Все это была ебучая игра, потому что нормальные люди так не живут! Потому что мы… мы не в порядке!
Он хватается за холодную металлическую ручку двери.
Фабиер бросается вперед. Чтобы ударить? Нет. Чтобы обнять. Прижаться. Его лицо искажено не злостью, а чем-то более страшным: паникой, потерей, детским ужасом перед разлукой. Его пальцы цепляются за складки новой рубашки Тайвера, тянутся к его лицу.
– Не уходи… Пожалуйста, не бросай… Тай, мы же… мы одно целое. Ты же чувствуешь тоже самое. Мы не такие, как все. Нам нельзя…
Тайвер отталкивает его. Резко, с силой, которая рождается от этого самого ужаса. Ужаса быть поглощенным, навеки прикованным к этой тени самого себя. Фабиер отлетает, спотыкается о порог их комнаты, но не падает. Он стоит в проеме, бледный, в одних носках на холодном полу коридора.
– Я сказал, отъебись! – Тайвер выскальзывает в коридор, хлопает дверью. Сердце колотится где-то в горле. Нужно идти. Просто идти.
Но шаги за ним. Быстрые, шлепающие носками по линолеуму.
– Тайвер! Глупец! Тупой, самодовольный ублюдок!
Тайвер оборачивается уже на лестничной клетке. Фабиер за спиной, в сантиметрах от него. Его глаза блестят влагой и безумием.
  
– Ты думаешь, с ней будет иначе? Ты думаешь, она поймет тебя? Она никогда не поймет! Никто! Только я! Только мы! Мы – одно и то же! – он тянется, чтобы схватить Тайвера за руку, за лицо, за что угодно.
И Тайвер толкает его.
Толкает обеими ладонями в грудь, со всей накопившейся за годы яростью, стыдом, страхом и отчаянным желанием быть отдельным.