Тринадцатый

 
А.Л.О.Н.
 
Тринадцатый
  
1. ТРИНАДЦАТЫЙ
 
Снег под ногами Тайвера не пушистый, а слежавшийся в твердый, ломкий наст. Он завороженно наблюдает, как подошва ботинка легко проламывает его. Как под давлением собственного веса что-то под ногой ломается. Даже через толстую подошву и слои обогрева старого скафандра, тот сдается с легким хрустом. Совсем как пустая картонная коробка: сначала упругое сопротивление, потом короткий, резкий провал.
  
Звука нет. Внутри шлема только ровный гул вентиляторов, шипение подачи воздуха и шелест синтетической ткани о его шею при каждом шаге. Но его мозг, запертый в этой тишине уже пятнадцать месяцев, отчаялся и начал додумывать мир за него. Он видит тонкую, стеклянную корку и сам себе дорисовывает звук. Короткий, сухой, как сломанная спичка.
Хруст.
Тайвер никогда в жизни не слышал, как на самом деле хрустит снег. На орбитальной станции «ТИХАЯ», где он родился, снега никогда не было. Не могло быть. Но в старых книгах земных авторов, частенько писали: Снег хрустит под ногами. И теперь, глядя на белый ломкий наст, он заставляет себя слышать этот самый хруст. Нарочно. Назло тишине.
Левой. Вдох. Тихий шелест комбинезона, удар в подошву.
Воображаемый хруст.
Правой. Провал. Гудение системы, удар. Выдох.
Снова хруст.
Это его ритм. Его единственный способ заставить планету хоть как-то звучать. Пусть даже этот звук живет только у него в голове. Он смотрит вниз: ботинок уходит в белую кашу по щиколотку. Выдыхает. Пар мгновенно затягивает стекло старого шлема матовой пеленой.
– Да чтоб тебя, – шепчет он, и голос в замкнутом пространстве шлема звучит, как в консервной банке.
Система обогрева визора, с задержкой, но автоматически включается. Тонкий слой инея исчезает, открывая Тайверу мир.
Красный карлик вот уже миллиарды лет висит в небе этой пустынной планеты, словно зрачок древнего умирающего бога: выцветший, сонный, но все еще злобный. Его свет давно не греет. Лишь пачкает горизонт темным медом. Это не свет, а насмешка. Он не освещает, а обнажает.
Планета официально безымянна. Всего лишь строка в бывшем когда-то республиканском реестре: 2275-QX132. Она могла бы быть красивой, если бы не была такой равнодушной. Одинокой. Станция связи «ТРИНАДЦАТЫЙ МАЯК» – так ее называют в новом «Департаменте Безопасности и Управления Галактическими Полетами Корпорации Деметра», пришедшем на смену устаревшему «Управлению Республиканского Консульства Колониальных Поселений» – вмерзла в ледяное плато, будто ее когда‑то скинули на поверхность с такой силой, что металл сросся с камнем, и теперь станция стоит, не двигаясь, как шрам, который уже не отличить от кожи.
Тай поднимает голову. Снежная пустыня уходит во все стороны, насколько хватает взгляда, до самого горизонта, где небо встречается с землей в размытой серой полосе. Он знает, что где-то там, за две тысячи километров к экватору, снег сменяется камнем и песком, но отсюда этого не увидеть. Отсюда кажется, что весь мир, это спрессованный холод и тишина.
Брошенный на трехкилометровую высоту скалистого полюса, на краю километрового уступа, маяк вглядывается в мертвое море, которое давно испарилось, унеся с собой воспоминания о жизни. Море высохло за миллионы лет до того, как нога первого человека коснулась поверхности этой маленькой планеты.
Тайвер идет дальше. Левой. Правой. Без особой цели. Он просто поймал ритм. Снег в голове продолжает хрустеть. Левой. Правой. Ритм спасает от дум. Ритм – это пульс, вырванный наружу, напоминание: он не пустой.
Тайвер ступает осторожно, будто по лезвию. Смотрит на горы слева. Они близко и кажется, рукой подать. Но он знает: до них минимум час ходьбы, а у него только пятнадцать минут в одну сторону. Правило, которое он сам себе установил в первый же день: никогда не отходить дальше, чем на пятнадцать минут. На случай, если станция позовет.
– Но ведь станция не позовет, – шепчет он. – Ебучий компьютер все сделает сам.
 Но ты же должен быть здесь. На всякий случай…
Этот голос внутри не чужой. Свой. Или не совсем свой? Иногда кажется, что кто-то другой сидит в затылке и комментирует каждое движение. Тайвер привык. За пятнадцать месяцев одиночества привыкаешь к чему угодно. Но…
– Заткнись, – говорит он вслух. – Сам знаю.
Он перечитывал от скуки раз двадцать отчеты предыдущих смотрителей. За триста лет работы маяка внештатная ситуация случилась ровно один раз. Консульский корабль запросил коррекцию курса. Компьютер справился за три секунды. С тех пор, полная тишина, если не считать терабайты данных, текущих от одного конца галактики в другой. Вероятность того, что его присутствие здесь действительно нужно, стремится к нулю.
– Тогда зачем я тут? – спрашивает он у пустоты.
Ветер не отвечает. Просто бьет в грудь, проверяя старый, но надежный скафандр на прочность. Матово-черный, с оранжевыми вставками на рукавах, он как водолазный костюм из мультфильмов. Шлем несоразмерно большой, с кучей проводов снаружи, на затылке, но обзор широкий, и это Тайверу нравится. Сквозь золотистое напыление защитного стекла небо кажется еще более красивым.
Ритм и красота. Вот все, что у него осталось.
Станция позади. Короткий взгляд через плечо, чтобы убедиться, что она еще там. Антенна торчит, словно вырванный зуб в десне мира. Все правильно. Все по протоколу. Все по уставу.
И все же что-то не так. Что-то… гудит. Тихий, низкочастотный гул где-то за костями черепа. Не в ушах, а в самой голове.
Ветер, кажется, тоже понимает. Он здесь не просто дует. Он разговаривает. Это не просто слова, нет. Он щекочет стыки скафандра, будто проверяет: Ты еще человек? Или уже тень? Тайвер?..
Но есть еще одна причина не уходить далеко. Четырнадцатый.
Тайвер снова смотрит на горизонт, туда, где где-то за миллионы километров пустоты, на другой планете, сидит такой же смотритель. Они познакомились четыре месяца назад. Четырнадцатый дежурит всего шесть месяцев, ему досталась планета с атмосферой, почти пригодной для дыхания, но тоже устал от одиночества. По вечерам они болтают по внутреннему каналу о погоде, о еде, о том, как достала тишина. Друг без имени, собеседник с другого конца снежной вселенной. Тот, кто шепотом шутит в интеркоме, чтобы не разбудить безмолвие. И сам же смеется над своими шутками.
– Интересно, как там Двенадцатый? – спрашивает Тай вслух.
 Мертв, наверное.
–Антенна сдохла, – отвечает он сам себе. Делает шаг. Потом еще. – И теперь он болтается в пустоте вокруг газового гиганта. Бедняга.
Горы на горизонте дразнят, как обещание, которое никогда не собирались исполнять. Они с Четырнадцатым уже решили, что Двенадцатый потерян. Его антенна мертва. А вместе с ней потерян и сигнал до ближайшей штаб квартиры корпорации. Тайвер думает о родном доме, как о станции-призраке, дрейфующей в нескольких световых годах отсюда. Без связи. Без звука. Как предупреждение.
– Так, не каркай.
 А что, я не прав?
Тайвер не отвечает. Просто идет дальше, слушая хруст. Настоящий или воображаемый, уже не различить. Его должны были забрать два месяца назад. Обещали смену, прощение, расплату. Возвращение. Дом. Мать. Он надеется, что она еще ждет его. Смотрит в небо. Слушает старый приемник. Ждет его имя среди прибывших на родную станцию. Да, Тайвер знает, что никто больше не ждет. Уже. Кроме нее. И, может, Четырнадцатого.
– Она ждет, – говорит он. – Должна ждать.
 Кого? Ты там никому не нужен. И даже она…
  
– Заткнись, сука…
 Ты позволил себе забыться.
Голос внутри. Его собственный? Или голос Четырнадцатого, засевший в памяти, эхо старого разговора. Или может Двенадцатый, чей маяк молчит уже насколько солов.
Тайвер ускоряет шаг. Левой. Правой. Слишком быстро. Он сбивается с ритма и вдруг понимает:
 Пятнадцать минут. Только пятнадцать. Ты же сам это придумал.