Крымский гамбит (СИ)

Ганнибал вытянулся по струнке, пожирая меня преданными глазами.
— Никто, кроме самих мастеров, не должен даже догадываться, что это такое. Возьмешь с каждого подписку о неразглашении. Припугнешь хорошенько — чтоб до икоты боялись проболтаться! Я отряжу с тобой двух-трех цепных псов из Тайной канцелярии — пусть негласно следят за порядком и настроениями. Задача: через два месяца у меня должен быть полностью укомплектованный отряд. Минимум две сотни стрелков с таким оружием. Если не хватает мощностей произвести столько стволов — расширяй производство, мобилизуй всех. Я даю тебе чрезвычайные полномочия. Действуй, Абрам Петрович. От того, как ты сейчас сработаешь, зависит исход всех наших предстоящих войн. Понял меня?
  
Потом я повернулся к Морицу и хищно улыбнулся.
— Понимаешь, зять, ни дать, ни взять, что ты из России в ближайшие лет пять точно ни куда не уедешь, если только не на боевом коне и на войну? А удрать вздумаешь, или еще что… Не нужно. Ибо знаю больше тысячи способов особо болезненных смертей. А так, тут, в почете будешь и в Европе о тебе заговорят.
Я, конечно, нагнал такого ледяного ужасу, что у любого бы поджилки затряслись. Жаль только, на темной коже знаменитого арапа Петра Великого было совершенно невозможно разобрать, побледнел он или раскраснелся.
Впрочем, выполнит мою волю и он и Мориц, вон как горят у обоих глаза. Никуда им, по сути, деваться с подводной лодки моей империи. Они должен понимать вес этого поручения.
Пока что в умных глазах Ганнибала читалась некоторая растерянность — он рвался немедленно приступить к делу, но еще прикидывал в уме, за какие рычаги дергать в первую очередь. Зато здесь, в столичной мастерской, лидерство уверенно перехватил Нартов. А толковый мастер Яков Батищев уже успел отгородить себе угол, забрал четверых смышленых учеников, одного литейщика и теперь обособленно трудился над усовершенствованным станком, предназначенным как раз для массовой нарезки стволов. Маховик технологической революции начал раскручиваться.
В эти сугубо инженерные дебри я старался не лезть — не имел ни малейшего понятия, как именно там всё должно быть устроено. Зато Яков Батищев, играючи собрав первый опытный станок, клятвенно убедил меня, что непременно сделает и второй — на базе первого, но уже существенно доработанный и улучшенный. Кашляет он только как-то слишком болезненно. Нужнро к врачу срочно.
Я повернулся к стоявшему рядом Нартову.
— Так, Андрей Константинович, — веско произнес я. — На этом твоя работа по самой пуле закончена. Всю документацию, расчеты и чертежи отдашь господину Ганнибалу. Дальше — уже его задача: налаживать массовое производство, мотаться по всем заводам и смотреть, где сподручнее и быстрее можно будет клепать то, что ты изобрел. А мы с тобой чем дальше заниматься будем?
Нартов заметно оживился, в его глазах вспыхнул фанатичный блеск истинного творца:
— Ваше Императорское Величество! А дозвольте мне сделать многозарядную станину? Круговую! Чтобы она вертелась и непрерывно стреляла!
При этих словах в моем воображении тут же всплыл тот самый громоздкий, неповоротливый монстр. Знаменитая «скорострельная батарея», она же картечница Нартова.
Андрей Константинович был человеком безусловно хорошим, безмерно талантливым, опытным, а местами — так и вовсе гениальным. Но, видит Бог, в истории техники есть такие изобретения, о которых лучше бы навсегда забыть, чтобы не портить общую картину величия их создателя. Эта бандура была именно таким тупиком.
— Нет, Андрей Константинович, — я покачал головой, остужая его пыл. — Этим мы заниматься не будем. Мы подумаем с тобой кое о чем другом. Это тоже будет многозарядное оружие, но… Приходи ко мне с Ломоносовым сегодня после одиннадцати вечера. Попробую подкинуть вам такую задачку, чтобы занять ваши светлые умы на месяц вперед, а то и больше.
Отпустив инженеров, я остался один на один со своими мыслями. Задумчиво потер подбородок. А возможно ли вообще в этих технологических реалиях, не имея унитарного патрона, изобрести рабочий револьвер или хотя бы вменяемое многозарядное ружье? Или все же придется остановиться на идее картечницы?
Но, разумеется, не того несуразного латунного дикобраза, которого Нартов изобрел в реальной истории, а чего-то куда более компактного и удобоваримого. Например, систему с уже готовыми, заранее упакованными пороховыми зарядами… Тут надо крепко думать.
Я тяжело вздохнул. И поймал себя на одной очень тревожной мысли.
Еще каких-то пару недель назад я горел идеями промышленной революции, постоянно думал о том, как внедрять новые станки и развивать экономику. Мыслил механическими сеялками, молотилками, севооборотом.
А сейчас? Сейчас все мои мысли отчего-то неуклонно, словно намагниченная стрелка компаса, сворачивают к войне.
Что это? То самое пресловутое чутье, доверять которому я давно привык? Интуиция правителя? Если мой внутренний голос так настойчиво вопит о надвигающейся буре, я предпочитаю не отмахиваться от него, а как следует проверить, откуда дует этот кровавый ветер. И подготовиться.
Но я заставлю себя и об экономике не забывать.
От автора:
Послевоенный 1946-й. Преступность захлестнула город, а милиция теряет людей.
Бывший жулик по прозвищу Кочерга внезапно становится единственным шансом милиции навести порядок. Ведь внутри него попаданец — оперативник из нашего времени, который слишком хорошо знает, как ловить убийц и бандитов.
 https://author.today/reader/590724
  
Глава 15
 
Петербург.
25 марта 1725 года.
В комнате пахло камфорой, воском и безысходностью. Я сидел у кровати своей дочери Наташи. В моей огромной, огрубевшей ладони лежала ее хрупкая, почти прозрачная кисть — рука истинной, тонкой красавицы, которая сейчас буквально таяла на глазах.
К горлу подкатывал удушливый ком. На глаза наворачивались злые, бессильные слезы. Светила медицины лишь прятали глаза и разводили руками. Даже старик Блюментрост, прагматик до мозга костей, который крайне редко апеллировал к высшим силам, сегодня утром опустил голову и глухо произнес: «Теперь всё в руках Божьих, Ваше Величество».
Сука… и ведь он был свидетелем моего исцеления, мог бы дать больше надежды.
Наташа смотрела на меня. В ее огромных, лихорадочно блестящих глазах плескалась бездонная печаль, но, несмотря на боль, девочка из последних сил пыталась мне улыбаться. Эта слабая, вымученная улыбка резала по сердцу больнее любого ножа.
— Батюшка… — ее голос шелестел, как сухой лист. Она чуть сжала мои пальцы. — Да вы не горюйте так. Всё в руках Божьих…
— И ты туда же? — чуть было не выругался я.
— Простите, — прошелестел болезненный голосок дочки. — Но все будет хорошо, батюшка. Правда-правда.
Я стиснул зубы так, что хрустнули челюсти. Дожил. Я, всесильный император, человек из будущего, знающий ход истории, сижу здесь и раскисаю, позволяя умирающему ребенку успокаивать меня. Сижу и лью слезы, вместо того чтобы перевернуть этот мир вверх дном, но найти хоть какое-то средство для ее спасения!
«Бог дал — Бог взял» — эта покорная, фаталистичная философия намертво въелась в умы здешних людей, словно ржавчина в железо. Я не был противником религии, отнюдь. Но меня до дрожи бесила эта покорная готовность сложить руки перед лицом смерти. В моей голове доминировала совсем другая поговорка: «На Бога надейся, а сам не плошай». И плошать я не собирался.
— В три раза… нет, в пять раз увеличить настойку из хлебной плесени! — хрипло, но непререкаемо скомандовал я.
  
Стоявший у изголовья кровати лейб-медик Блюментрост нервно сглотнул и мелко закивал, не смея поднять на меня глаз.
— Давать ей рассол от соленых огурцов! При этом поить… много, очень много воды давать! Заваривать шиповник крутым кипятком, щедро подмешивать толченую гвоздику… — я шагнул вплотную к эскулапу, нависнув над ним темной глыбой, и прошипел так тихо, чтобы слышал только он: — Блюментрост… Сука. Если она умрет…