Укротитель Драконов III (СИ)

Кивнул ему.
— Знаю. Знаю, дружище. Мне самому это всё поперёк горла. Но сделать надо.
Смотрел на него и пытался понять, дойдёт ли без нити, по голосу и взгляду. У Грозового бы дошло. У каменного, не был уверен.
Уголёк медленно опустил голову. Лёг подбородком на каменный пол у решётки, под моей рукой. Глаз прикрыл наполовину.
И по нити, тихо пришло.
«Кар-Рох доверяет. Кар-Рох сделает.»
  
Я улыбнулся.
Отвернулся, уставившись в дальний угол загонов. Там, шагах в тридцати от нас, у крайней клетки возилась небольшая компания. Двое молодых крючьев в серых рубахах и кнутодержатель в чёрной куртке. У клетки стоял молодой дрейк, багряный, ещё не закрашенный возрастом до густого винного цвета, ярко-рыжий по плечам. Кнутодержатель что-то говорил крючьям, тыкая рукой в сторону зверя. Один из крючьев замахнулся.
Удар. Кнут хлестнул по морде. Дрейк отдёрнулся, прижался к решётке, и тут же второй крюк ударил по плечу. Кнутодержатель кивнул, мол, правильно, продолжай.
Я сморщился.
Кар-Рох рядом зарычал утробно и низко. По нити под рёбрами почувствовал, что у него внутри сейчас идёт. Ему смотреть на это плохо. Он здесь сидел пленником и каждый день видел, как с такими же, как он, делают то же самое. По десять раз на дню. По десять зверей в неделю.
Подумалось, что он ещё держится крепко, учитывая всё это. Другой бы давно ушёл в стену, в апатию, и не вернулся. А этот ещё себя помнил.
Из-за угла выкатился Молчун. Шёл быстро, длинными шагами, журнал зажат под мышкой. На полпути обернулся через плечо, потом ещё раз, проверяя, нет ли за ним хвоста. У клетки замедлил шаг, кинул короткий взгляд на Кар-Роха, на меня, и встал в трёх шагах. Полез за пазуху, вытянул сложенный вчетверо листок.
Я привстал с камня. Принял листок, развернул.
Мелкий ровный почерк.
«Отчёт сдал Пепельнику. Сказал то, что нужно. Ответы твои переписал так, чтобы главного не было видно. От себя добавил, что метод у тебя есть, но он завязан на твоём подходе к каждому зверю и на голосе. Дал понять, что клан может его взять в работу через тебя как мастера. Написал что ты охотно идешь на сотрудничество. Что хочешь быть в клане.»
Перечитал. Дыхание у меня на секунду встало.
То есть Молчун сделал именно то, чего я надеялся, но не смел просить вслух. Прикрыл главное, выставил меня нужным, но не страшным. Дал Пепельнику то, что тот хотел услышать, не выдав того, чего я боялся.
Поднял глаза на Молчуна. Тот смотрел на меня без улыбки, но в лице у него стояло что-то, чего вчера ещё не было.
Парень полез снова за пазуху, достал второй листок, поменьше и протянул.
Я взял. Развернул.
«Хочу с тобой работать дальше. Хочу уйти отсюда. Прикрыл как сумел, но они умные. Грохот умный. Пепельник умнее. Они видят. Ты в опасности. Не знаю, сколько у тебя дней. Может, неделя. Может, меньше. Тебе надо уходить. Я хочу с тобой. Не знаю как.»
Поднял глаза. Молчун стоял прямо, плечи опущены, длинные руки висели вдоль тела. В глазах у него было доверие чистое. И ещё надежда, такая, какую я в этом клане ни у кого не видел. Десять лет он рыжими чернилами писал «чудом», «чудом», «чудом», и сегодня впервые понадеялся, что чудо ему откроет другую дверь.
Я улыбнулся ему.
— Спасибо, Молчун. По-настоящему спасибо.
Парень быстро закивал. Дёрнул рукой к шраму на горле, поймал себя, опустил.
Я шагнул ближе, понизил голос до того уровня, что слышно нам двоим и Кар-Роху за решёткой.
— Слушай меня. Скоро поднимется Мгла. Сильно. Будет паника. Или будет переезд, не знаю как они решат, но решать им придётся быстро. Места мало, ярусы зальёт, кому-то придётся уходить наверх или дальше по хребту. Это сложный процесс, ты сам понимаешь, что такое поднять клан с места.
Молчун слушал, не моргая. Кивнул один раз, коротко.
— Это окно. Может, единственное. В такой суматохе люди пропадают и про них не сразу спохватываются. Уходить надо в это окно.
Кивнул снова. В глазах надежда раздулась до того детского размера, какого у взрослого мужика быть не должно, и от этого мне самому стало больно.
— Я смогу улететь. Надеюсь, что смогу. С Угольком. Но ты понимаешь, я не один. Тила. Ты. Может, ещё кто, кого я пока не вижу. Нам нужно придумать, как вытащить всех. Я думаю об этом каждый день. И ты думай. Каждый раз, когда сидишь у себя дома, когда варишь свои порошки, когда читаешь свои свитки. Думай. Мы найдём решение. Точно найдём, Молчун.
Говорил быстро, не давая себе остыть, и ему не давая. Пока ничто не отвлекло, пока сомнение не пролезло. Слова шли ровные и я видел, что они до него доходят.
Молчун дышал тяжело, ноздри подрагивали. И снова кивнул. А что ему ещё оставалось.
— Итак.
Голос за его плечом.
Молчун дёрнулся. Развернулся всем корпусом, журнал прижал к боку.
Я поднял глаза.
В десяти шагах за Молчуном стоял Пепельник. Чёрная куртка, пепельные волосы под капюшоном, серое лицо, красные глаза. Стоял ровно, руки за спиной. Когда подошёл и сколько слышал, я понятия не имел. Двигался он бесшумно, и я это свойство за ним знал, но всё равно проворонил.
Сердце ударило в горло. Я не показал.
Бросил быстрый взгляд за плечо Пепельнику. Туда, где минуту назад крючья работали с багряным. Клетка закрыта, дрейк внутри, крючья и кнутодержатель уходили по дорожке вверх. Дальше по ярусу другие псари тоже сворачивались, кто с вёдрами, кто с цепями. Загоны пустели на глазах.
— Псари уходят, — сказал Пепельник тихо.
Помедлил. Глаз скользнул по Молчуну, потом по мне, потом задержался на Кар-Рохе за прутьями.
— Время не ждёт, Падаль, — сказал Пепельник так же тихо и вежливо, как всегда. — Пора начинать прогулку.
  
Глава 19
 
Услышал или не услышал разговор — вопрос засел в голове первым, и от него тянуло холодком. Говорил я тихо, специально под такой случай и привычку к чужим ушам. Молчун стоял близко, между мной и проходом. За его плечом, в десяти шагах, до этого никого не было, я проверял краем глаза каждые полминуты. Пепельник появился как из воздуха. Способа узнать наверняка не было — только посмотреть, что будет дальше.
Я кивнул ему ровно. Развернулся к клетке.
— Сейчас открою, — сказал негромко, для виду.
— Падаль. Подойди сюда.
Голос спокойный. Будто попросил подать кружку.
Я развернулся обратно. Шёл медленно, не растягивая, но и не торопясь. Молчуна за спиной не видел и не слышал. Парень или замер, или дышал через нос так тонко, что звук не шёл.
Остановился в двух шагах от Пепельника. Чёрная куртка, капюшон на плечах, пепельные пряди легли на лоб. Глаза красные, как у человека, который не спал ночь. Зрачки стояли. Лицо ровное.
— Да.
— То, что сварил для тебя Костяник. Покажи.
Я кивнул. Этого ждал. И всё-таки внутри что-то ужалось. Бадейка лежала под накидкой, у бока, и я думал второй глоток успеть сделать перед прогулкой, не на глазах. Не успел.
Расстегнул верхний ремешок. Достал из-под полы. Бадейка тёплая, тряпица сухая. Протянул ровно, открытой ладонью.
Пепельник руку не подал. Стоял и смотрел на бадейку у меня в кулаке.
— Из чего приготовлено?
— Я сам не знаю, из чего он его сварил, — сказал я. — Знаю только, что туда пошёл спорыш-камень. Дальше его работа, не моя.
— Откуда ты знаешь про спорыш-камень?
— Шаманка в племени говорила. Старая Кремень. Я Костянику уже об этом рассказывал, когда корень принёс.
— Откуда знаешь, где его рвать?
— Жилка подсказал. Я пришёл, спросил, он не стал темнить. Сказал ему, что даёт силу.
— А зачем тебе сила.
Стоял он так же ровно, в шаге от меня, ладони сцеплены за спиной.
  
— То, что я делаю с дрейком, тянет, — сказал я. — К концу часа я пустой как мешок. Если работать дальше в таком виде, зверь это слышит. И всё откатывается.
— Значит, ты используешь какую-то силу, которой у других нет.
Сказал он не вопросом, а будто проговорил вслух то, к чему сам только что пришёл.