Укротитель Драконов III (СИ)

Двух сердец у одной нити не бывает.
Он повернул внимание к чужому. Полосы вокруг качнулись и пошли быстрее. Чужой стоял посреди белого, как стоит человек, которого только что вытолкнули из тёплой избы на мороз. Не понимал, где он, озирался, и за плечами у него были крылья.
Дед смотрел и не верил.
Потому что лицо, или слепок лица, у чужого было его внука.
— Аррен, — сказал дед голосом без голоса. Здесь говорили иначе. Здесь слово рождалось сразу в собеседнике, минуя воздух.
  
Внук вздрогнул. Поднял голову, если можно было сказать «голову» о том, что в Тэр-Ашт у него было. И ответил. Тоже без голоса, но дед услышал ясно.
— Дед?
— Ты не один, Аррен. И ты здесь. А это значит ты…
— Это значит я…
Внук повторил за дедом, и в повторе было больше растерянности, чем понимания. Будто и сам не знал, что значит. Будто только что сообразил, где оказался.
В сердце деда вспыхнула надежда, какой он не знал давно. Той самой, которую он год за годом гасил в себе после первой скорлупы, после второй, после третьей. Которую похоронил окончательно у камня предков и присыпал стыдом, чтобы не разрывала больше изнутри.
Если внук в Тэр-Ашт, если у него за плечами крылья, значит, нить уже натянута. Значит, скорлупа открылась. Значит, всё, что говорили старейшины и сам дед, было ошибкой. Значит, в мальчике дракон не молчал. Молчало что-то другое, и это другое наконец заговорило.
— Но как? — спросил дед.
Аррен молчал. Не отвечал, не двигался, только смотрел. И в этом взгляде дед увидел то, что заставило замереть. ДДвое в одном теле. Один знакомый, кровный, маленький мальчик, который когда-то сидел у него на коленях и слушал про Хан-Раха. Второй чужой.
Дед знал такие истории. Старые, племенные, почти забытые. О том, что иногда в одно тело входят двое. Редко. Очень редко. И никто из старейшин не помнил случая, чтобы такое заканчивалось добром.
Но крылья. Крылья у мальчика были.
— Как? — повторил дед. — Аррен, как?
Сгусток, что был внуком, начал бледнеть. Крылья за его плечами тоже бледнели, истончались, становились похожими на дым. Аррен уходил не по своей воле, дед видел это, а как уходит человек, которого тянут обратно за пояс на твердь. В плотное тело.
Дед направил всё внимание следом. По нитям, по полосам, по длинному дыханию. Он умел ходить по Тэр-Ашт, умел искать. За полвека научился этому лучше многих старейшин. Но Аррена больше не было. Был только след, и след быстро таял, как тает в тёплой ладони снежинка.
Внук вернулся на свою твердь. В Клан мясников, куда его отправили по древнему обычаю племени, с молчаливого согласия отца, старейшин и самого деда.
Гром-Дед остановился там, где остановился след.
Долго стоял. Если можно было сказать «стоял» о том, что он делал в белом свете без верха и низа.
И впервые за многие месяцы подумал не о Хан-Рахе, не о тёплом красном пятне, ждущем где-то на дальних полосах и не о тихом уходе, который почти выбрал. Он подумал о тверди. О родовой скале. О Чаше Молчания, в которой его тело сидело сейчас, согнувшись над плоским камнем.
О племени, в которое он намеревался не вернуться.
В нём что-то сдвинулось, как сдвигается в горах валун, лежавший там сто лет. Если внук жив. Если в нём дракон не молчит. Если за плечами крылья. Тогда у деда есть дело на тверди. Большое, неудобное, такое, о котором придётся говорить со старейшинами и с самим собой.
Тогда уходить ещё рано.
Дед нащупал под собой твердь. Это был главный способ возвращаться: найти опору в грубом мире и притянуть к ней душу, как притягивают на верёвке лодку к берегу. Он знал эту опору наизусть. Холодный гранит под бедром. Шершавость лишайника на ладони. Привкус талого снега в горле. Запах дыма от очага в нижнем стойбище, доносимый ветром.
Он потянулся ко всему этому разом.
Белый свет дрогнул. Полосы замедлились. Длинное дыхание стало короче и ближе. Тэр-Ашт отпустил его осторожно, как отпускает мать ребёнка, который сам уже хочет пойти.
Дед открыл глаза.
Чаша Молчания приняла его обратно. Под ладонью чёрный лишайник в инее. Под бедром гранит. Над головой низкое серое небо, с которого сыпалась мелкая снежная крупа, ложилась на бороду и плечи. Сколько он сидел, дед не знал. Судя по слою снега на накидке — долго.
Он не двигался ещё какое-то время.
Внук жив — это он теперь знал и при этом внук был в Тэр-Ашт. С крыльями.
И с кем-то вторым за спиной.
Дед медленно расцепил пальцы. Костяшки хрустнули. Левая рука, та, что из драконьей кости, отозвалась холодом в плече. Он провёл здоровой ладонью по бороде, сбрасывая снег. Снег упал в Чашу мелкой пылью.
Он смотрел на этот снег и не мог поверить в то, что только что видел.
Дед думал о том, что всё это значит.
И если это значило ровно то, что значило, тогда выходило, что они наделали такого, чего не исправишь молитвой и не перекроешь стыдом. Они доверились ритуалу. Ритуал не врал. Так считалось у Громовых, у Чёрных Когтей, у всех племён, у которых вообще была память о прежних временах. Три яйца, три касания, три пробы зова. Дальше дороги нет. Дальше человек переставал быть зовущим. Так это называли старейшины. Зовущий, у кого нутро ещё открыто для нити. Не позвали трижды, значит, нутро закрылось, а закрытое нутро не открывают силой.
Об этом, между прочим, говорили и сами драконы — не словами, но дед знал, как они отвечали в Тэр-Ашт, когда старейшины приходили спрашивать. Трёх раз достаточно. Больше не нужно. Больше будет жестокостью к скорлупе и к зовущему.
И вот он сидел в своей Чаше и сомневался в том, в чём не сомневался полвека.
Может, всё это глупость. Может, ему померещилось. У стариков такое бывает. Сидишь долго в Тэр-Ашт, кровь идёт медленно, голова лёгкая, и начинают мерещиться те, кого хочешь увидеть больше всего. Может, он уснул. Может, это была Тихая Заводь, тонкое место между сном и Тэр-Ашт, где сожаления и надежды густеют так, что становятся видимыми, обретают облик, заговаривают твоим же голосом. Старейшины предупреждали о Тихой Заводи. В неё уходили те, кто не мог отпустить ушедших.
Может, дед уже был готов умереть. Может, тело, сидящее на гранитном камне, уже начинало стынуть, и душа на прощание подсунула ему то, что он хотел увидеть.
Нет.
Дед знал точно, нет.
Тэр-Ашт ни с чем не спутаешь. Там ты не гость, там ты дома. Там одно длинное дыхание, а не тысяча голосов. Это было оно и внук был в нём каким-то образом.
Дед поднялся и выпрямился во весь рост, постоял, давая крови дойти до головы, потом окинул взглядом облачный простор.
Облака внизу лежали плотным белым морем, такое же белое, как Тэр-Ашт, только глупое и слепое. Большую часть года в племени Чёрного Когтя не видно ничего, кроме облаков. Племя жило выше них, на трёх плато, соединённых каменными мостами, и облака были им не небом, а полом. Ходить по этому полу можно только на крыле.
Вдалеке, на южной кромке, дед различил тёмные точки. Юные всадники практиковались в утренних бороздах, нырках сквозь облачную плёнку и обратно. Молодые дрейки учились держать тело ровно, юные всадники учились не вылетать из седла на повороте. Дед смотрел и помнил, как когда-то надеялся, что среди этих точек однажды появится Аррен. Тонкий, гибкий, со своим зверем. Он знал, что у внука кровь чистая, отцовская и материнская, обе линии всадников. Не могло быть иначе.
А оказалось — могло, и теперь Аррен был там, внизу, под облаками, рядом с лиловой пастью, которая ползёт вверх и норовит сжать сердце любому, кто к ней слишком близко. В Клане мясников. У самой Мглы.
  
Дед постоял ещё немного. Потом запахнул накидку плотнее и пошёл вниз по тропе, ведущей с уступа в селение.
Камень шуршал под подошвами. Тропа была ему знакома до камешка. Здесь, у поворота, он когда-то учил Аррена не торопиться при спуске, ставить ногу всей ступнёй, а не носком. Здесь, у второго поворота, мальчик однажды поскользнулся и разбил коленку, и дед нёс его на руках до дома, ругаясь под нос на скользкий лишайник. Здесь, у третьего, открывался первый вид на родовое жильё.