Укротитель Драконов III (СИ)

По дороге прокручивал в голове план.
Три дня. А мне нужно показать результат, но показать его так, чтобы не показать всё. Если Уголёк на смотре выполнит каждую команду идеально, его упакуют и увезут на следующее утро. Связь на восемнадцати процентах оборвётся, и всё, что мы построили, рассыплется.
Первый вариант. Показать базу. Дрейк подпускает, принимает еду, ложится. Но делает это медленно, с паузами, как бы нехотя. Имперцы видят прогресс, видят, что метод работает, но понимают, что зверь ещё сырой. Я говорю: дайте ещё пять дней, получите дракона, который будет слушаться любого, а не только меня. Это аргумент, который они должны купить, потому что дракон, привязанный к одному человеку, для армии бесполезен.
  
Проблема: Пепельник может не согласиться. Ему нужен товар сейчас, а не через неделю.
Второй вариант. Показать много, но сорвать финал. Уголёк выполняет всё, а потом, допустим, реагирует на запах или звук стрелков на уступах. Рычит, отказывается ложиться. Я развожу руками: видите, при чужих людях ещё не работает. Нужно время на социализацию.
Проблема: Игла может использовать это как доказательство, что мой метод даёт нестабильного зверя. И будет формально права.
Третий вариант. Самый рискованный, но, может, самый верный. Привести на площадку Пепельника заранее. До смотра. Пусть он сам увидит, как я работаю с Угольком. Пусть дрейк привыкнет к ещё одному человеку. Если Уголёк примет Пепельника хотя бы на уровне «не рычит, терпит», это покажет масштабируемость метода. А масштабируемость для имперцев дороже, чем один готовый зверь.
Но форсировать нельзя. Уголёк принял Молчуна, и то через меня, через жест на загривке и мою вокализацию. Если я притащу Пепельника без подготовки, зверь может откатиться на неделю назад.
Значит, порядок такой. Сегодня на прогулке закрепить Молчуна. Пусть он не просто стоит в стороне, а подойдёт ближе. Сперва я отработаю команды какие-то базовые. Затем пусть Молчун попробует сам дать команду, простую, на уровне «стой». Я буду рядом, буду страховать вокализацией. Если пройдёт гладко, позову Пепельника на наблюдение. Пусть Уголёк учует чужой запах, привыкнет. А на следующий день, если всё сложится, Пепельник спустится вниз.
Может сработать. Может нет. Но это лучшее, что я мог придумать на ходу, спускаясь по обледеневшим ступеням к загонам, где в клетке ждал мой зверь.
Уголька я услышал ещё до того, как мы свернули к его ряду.
Низкий, утробный стон шёл откуда-то изнутри, будто зверь не на кого-то рычал, а сам с собой разговаривал, и разговор этот был ему неприятен. Я ускорил шаг. Молчун пошёл следом, не отставая.
В клетке дрейк метался — ходил из угла в угол, разворачивался резко, бил хвостом по каменной стене. Голова низко опущена, глаза бегают. Так кошки ходят, когда не могут найти место. Так ходит зверь, который чует беду и не понимает, откуда она идёт.
Я остановился у решётки. Молчун встал на полшага позади.
[СКАНИРОВАНИЕ: Уголёк, каменный дрейк]
[Тревожность: 64% ↑↑]
[Агрессия (подавленная): 47%]
[Дезориентация: 38%]
[Готовность к контакту: 31% ↓↓]
[Гормональный фон: повышенный кортизол]
[Качество сна (последние 8 ч): 12%]
[Паттерн поведения: нетипичный, требуется диагностика]
Параметры были новые. Гормонального фона раньше не было, и качества сна тоже. Видимо, Система подтягивалась за мной, росла вместе с кругом. Хорошо. Только радости от этого сейчас не было никакой, потому что цифры рисовали картину, от которой хотелось сплюнуть.
— Уголёк, — сказал я негромко. — Уголёк.
Хлопнул в ладоши один раз. Сухо, коротко.
Дрейк остановился. Голова повернулась ко мне, но с задержкой. Издал короткое мычание. Взгляд скользнул по лицу, потом ушёл в сторону, потом опять вернулся. Будто меня узнавал не с первого раза.
Я смотрел на него и видел не своего зверя. То есть моего, конечно, но не такого, каким я его оставил вчера. Что-то с ним было.
Отвернулся, выдохнул сквозь зубы.
— Это что такое, — сказал тихо, скорее себе. Потом повернулся к Молчуну. — Слушай. Тут ночью что было? Ты знаешь? Слышал что-нибудь?
Молчун пожал плечами, развёл ладони. Лицо растерянное, брови сдвинуты. Покачал головой.
— Ясно.
Постоял, подумал. Никаких ран, никаких следов. Зверь физически целый. Но что-то с ним делали ночью, или рядом с ним, или над ним. Без следов — шумом или запахом.
[ЗАПРОС: подробная диагностика, поиск причин аномального поведения]
[Видимых повреждений нет]
[Признаки лишения сна: подтверждено]
[Поведенческий паттерн: соответствует «затравленности» — состоянию хронического стрессового воздействия без возможности избежать источник]
[Вероятная причина: длительное психологическое давление в течение последних 6–10 часов]
Затравленность. Значит, не ошибся. Значит, всё-таки было.
Игле формально запретили приближаться. Хорошо. Но Игле не запретили говорить со своими Псарями. Не запретили намекать. Не запретили посылать молодых, начищенных, с серьгами, тех самых, что ходят за ней следом, делать что-то рядом с клеткой. Шуметь. Бить кнутом по соседней решётке всю ночь. Загонять туда чужих зверей. Кричать. Что угодно, лишь бы Уголёк не мог уснуть и не мог понять, откуда идёт давление.
Чёрт знает что. Каждый раз, как только начинает получаться, что-то лезет поперёк. То Игла сама, то её тень через других, то сроки, то имперцы. Будто весь Клан устроен так, чтобы любая попытка работать иначе захлёбывалась в собственной же грязи.
Я подошёл к Молчуну вплотную, чтобы говорить тихо.
— Слушай. Ничего мы сегодня не сделаем. То, что планировал, всё, забудь. Ей запретили сюда ходить, ну и что. У неё руки длинные. Она через своих работает, и работает, видать, всю ночь. Зверя продержали без сна, надавили чем-то, я не знаю чем, может шумом, может запахом, может ещё как. Сейчас он не работоспособный. Весь день у нас уйдёт только на то, чтобы вернуть его в норму. И то не факт, что вернём.
Молчун слушал, опустив голову. Потом поднял глаза. Жестом провёл по горлу, развёл руками. Сказать нечего. Видимо понимал, что я прав, и понимал, что сделать ничего не может. Доносить второй раз? На кого? На Псарей, которые ночью громко работали?
Я выдохнул. Раздражение сидело в груди комом, и нужно его пропустить через себя, не давая прирасти.
Ладно. Они будут гадить. Это данность. Как Мгла. Как мороз. Как то, что у меня три дня и зверь, которого ночью ломали без следов.
Значит, что.
Молчун развёл руки в стороны. Лицо у него было такое же растерянное, как и у меня, только говорить он не мог, и оттого казалось, будто спрашивает молча: ну и что теперь.
Я повернулся к клетке.
Уголёк уже лежал. Похоже, наше присутствие его немного успокоило, но не до конца. Голова опущена на лапы, бок ходит часто, слишком часто для лежащего зверя. Глаза смотрят на меня, и в них стоит что-то тяжёлое и тёмное. Затравленный взгляд. Так смотрит собака, которую били ночью, а утром не понимает, кто пришёл, друг или ещё один с палкой.
Я просунул руку между прутьев так, чтобы он видел.
— Привет, Уголёк, — сказал тихо. — Несладко тебе тут, я вижу. Знаю.
Глянул через плечо. Молчун стоял шагах в шести, у соседнего ряда, разглядывал что-то в дальней клетке. Услышать с такого расстояния, да ещё с моим тихим голосом, не мог.
Я наклонился ближе.
— Я тут тоже не просто так хожу. Понимаешь? У меня свой план. Если всё сложится, а оно вряд ли сложится так гладко, как хотелось бы, но я сделаю всё, что от меня зависит, тогда у нас с тобой может получиться. Связаться. Стать одним, если так можно сказать. Целым.
  
Дрейк смотрел.
Я начал гудеть. Тихо, в нос, на низкой ноте, той самой, что выходила из груди, а не из горла. Глаза прикрыл. Рука осталась в проёме между прутьев.
И почувствовал нить.
Не рукой, не кожей. Чем-то под рёбрами. Тонкая, как паутина, и такая же ломкая. Она тянулась от меня к нему и обрывалась где-то на середине, не доходила. Тело не пускало. Восемнадцать процентов, потолок первого круга. Я знал это умом, а сейчас узнал телом. Будто пытаешься протянуть верёвку через слишком узкую щель, и верёвка не лезет, вся не лезет.