Саспыга
Она издает странный смешок и сникает.
— Если расскажешь — я пойму, правда. — Я еще бодрюсь. Еще верю, что, если мы поговорим, все разрешится само собой. — Может, придумаем выход получше.
— Нет, не придумаем, — отвечает Ася с холодным и ломким как лед спокойствием. — И не волнуйся, я знаю, что бежать нет смысла. Во всем этом нет смысла. Я тебя так расспрашивала, из любопытства.
Не дергаться, узду не светить — лучше держать ее за спиной. Руками не размахивать. А-а-ай, мой зайчик недоеденный, не боится… не боится совсем… тихо-тихо…
— Поедем завтра на базу?
Подбородок Аси начинает трястись, и она нервно задирает голову. Тихо, ай, тихо…
— Нет, — глухо говорит она.
— Да чтоб тебя… — вырывается у меня.
Обычно я отключаюсь, едва забравшись в спальник, но этой ночью заснуть означает окончательно потерять контроль. Сторож ли я туристу моему? Я не знаю, но капюшон на голову натянуть не решаюсь. Мне нравится закукливаться в спальнике по макушку, оставив только дырочку, чтобы дышать: одно из редких преимуществ небольшого роста. Но спальник, натянутый на голову, шуршит, шуршит оглушительно, перекрывая любой звук извне. Я бы лежала в неизвестности, с колотящимся сердцем и мокрыми ладонями. Сейчас мне надо знать, что происходит. Всего лишь иллюзия контроля, но без нее я изведусь.
У меня мерзнут уши, мерзнет нос и даже голова под волосами. И все зря: спальник шуршит при малейшем движении. Да если бы только спальник. В тайге не бывает тихо. Тайга напевает ручьем, шепчет ветками, чудно гудит взлетающим вальдшнепом, тайга возится и ворочается, скрипит и стонет, вцепившись корнями в камень. Я вслушиваюсь в ночь, пытаясь уловить звуки шагов, удар копыта, звяканье стремени о пряжку на седле. Не то чтобы я думаю, что Ася сбежит посреди ночи… Хотя именно об этом я и думаю — и слушаю так, что вот-вот взорвется голова, до звона в ушах и галлюцинаций.
В одиночку здесь едет крыша, я уже говорила? Мозг — штука ненадежная. Он сбоит, в нем копятся ошибки, и тогда он правит себя об других. Ему нужна точка отсчета, и она всегда — извне. Но здесь точек отсчета нет, только прозрачное, призрачное пространство. Мозг, которому больше не за кого цепляться, прекращает свою вечную болтовню. Ты повисаешь в психической пустоте. Твоя личность стачивается об эти горы, как кусок сыра о терку, и лучше бы не пытаться понять, в чью тарелку сыпется этот сыр, — а то ведь поймешь. А потом ты перестаешь знать, кто ты.
Я могу показать камень, на котором Илья написал свое имя с орфографической ошибкой. Это случилось через неделю после того, как он ушел прогуляться и отдохнуть от туристов. Пытался, видно, продлить видимость себя — так мы торопливо дотрагиваемся пальцем до гаснущего экрана телефона. Вышло плохо, но не думаю, что он сильно старался.
Дело вот в чем: это кайф, на который подсаживаешься.
…Сегодня мне этот кайф не светит. Казалось бы, трудно опираться на человека, который так решительно пытается избавиться от себя, но в своем побеге Ася настолько есть, что хватит на толпу погруженных в транс монахов. Вот она возится в палатке: шебуршение, запах влажных салфеток, густое чмоканье, потянуло кремом для рук, шорох, тихое звяканье — я вспоминаю тяжелую пряжку на ремне ее карманистых штанов. Вздох. Длинный скрежет молнии, нейлоновый шелест, еще один длинный, прерывистый вздох. Тихо шмыгнула носом. Кажется, плачет…
В конце концов Ася засыпает, но легче ей от этого не становится. Я слышу, как она юлой вертится в спальнике. Снова тихо и отчаянно плачет. Потом, видно, чуть успокаивается, засыпает глубже — и тогда к ней приходят сны. Понимаешь, нет смысла, говорит она. Голос у нее во сне совсем тонкий, девчачий, невнятный. Я тоже уже задремываю. Голос у Аси совсем юный и пьяный до синевы, и когда только успела…
…а вот другой, низкий и такой бухой, что ни слова не разобрать, но я узнаю Саньку. Вспоминаю: они спустились сегодня — не моя группа. Девочку эту вспоминаю — совсем маленькая, вряд ли старше двадцати, волосы оранжевыми и розовыми перьями, кольцо в носу, и с тех пор, как слезла с коня, виснет на Саньке, а когда не виснет — кутается в его камуфляжную куртку. Куртка ей велика — два раза обернуться. Санькина лапа снисходительно поглаживает девочкину талию. Рядом болтается подружка, вся в косичках, то и дело закатывает глаза — видно, что романчик этот ее достал, а деваться некуда. Кажется, все трое спустились уже подогретыми и, конечно, продолжали весь вечер, а теперь оказались в комнате туристок. Ничего, в общем, нового. Комната от меня через стенку, а стенка — кусок фанеры, не повезло мне. Голос у рыжей пронзительный, а градус такой, что прикрутить звук ей не приходит в голову.
— Да нет же смысла! — вопит она. Санька сердито ворчит в ответ, и она едва не визжит в ярости: — Да пойми ты, они там бессмысленно… за что? Зачем? Нет смысла!
— Да не ори так, — это подружка. — Саша, ну ты сам подумай, за что ты собрался…
Санька горячо бубнит, девушки отвечают на два голоса, страстно и неразборчиво. Умирать, бормочут они. Убивать. А ты пацанам нашим что. Да пойми ты. Я лежу, вытянувшись в спальнике, как на плацу, мое сердце колотится в горле, кулаки сжаты. Я хочу, чтоб они перестали. Я хочу, чтобы они не переставали, девочки, не переставайте, хотя бы попытайтесь…
— Бессмысленно! — взлетает девчачий голос, звенящий от слез. Она рыдает, отчаянно, взахлеб, как может рыдать только совсем маленький ребенок или совсем пьяный подросток. — Бессмысленно! — выкрикивает она, и я слышу гулкий удар. И еще один. И еще. Тишина.
Мое тело становится холодным и влажным. Санька никогда не ударит девушку, даже бухой до состояния макета. Нет, не так: Санька — и никто из наших — никогда не ударит туристку. Я это знаю. Я в этом не сомневаюсь.
— Ну ты чего… — в ее голосе поровну жалости, страха, слез. Снова удар; я понимаю, что Санька колотит кулаками по дереву, и снова начинаю дышать. Бьет по спинке кровати, может быть. Или по столу.
— Да, бессмысленно! — орет он.
— Вот да, я тебе и говорю…
— Они все там… просто так… Думаешь, я не знаю? Думаешь, мы тут не знаем ничего?! Пацаны же рассказывают… Нет смысла, нет смысла…
Удар. Тихие, успокаивающие, испуганные голоса. Обиженное бормотание Саньки. Я слышу в его голосе слезы. Сердце колотится о ребра, как тяжелый, мокрый, холодный камень. Я рада его слезам. Я тяжело, холодно, злобно ликую.
Булькает льющаяся в стаканы водка. Санька все бормочет — печально и смирно, девочки воркуют в ответ, доносится первый, еще робкий, пришибленный смех. Снова льется водка. Я натягиваю спальник на голову, растрепываю волосы над ухом, вот теперь хорошо — шуршит на вдохе, шуршит на выдохе, за самодовольным шипением нейлона не различить ничего.
Ранним утром, тусклым, сырым и знобким, я ищу этих девушек. Наверное, мне хочется сказать им что-то или просто увидеть их лица. Я высматриваю рыжие с розовым волосы среди туристов, грузящихся в шестьдесят шестой, но не вижу ничего похожего, а лица я не помню. Ищу вторую, с косичками, а потом вспоминаю, как она расплеталась перед баней. Они перелиняли за ночь. Они замолчали и исчезли.
В любом случае — вокруг уже слишком много людей и вообще уже поздно и нет смысла. Невзрачная девушка неловко и коротко обнимает похмельного до паралича Саньку. Ее бесцветные волосы слиплись перышками. Я смотрю на нее, поблекшую и безмолвную, и думаю — да нет, не та. Во рту появляется призрак самого вкусного на свете мяса — какая-то мелкая деталь случайно вызвала неуместное воспоминание, так бывает. Девушка суетливо лезет в кузов, скрывается под брезентовым тентом, и на меня тихо накатывает разочарование, тоскливое, как привкус хлорки в водопроводной воде.
Я медленно вплываю в угольно-серый свет: где-то за хребтом уже карабкается в гору солнце. Нет смысла, нет смысла, все еще бормочет Ася; наверное, я продремала совсем недолго. Зря поставила палатку так близко.