Двадцать два несчастья. Книга 4

– Но мне же на рынок надо! – слабо запротестовала бабушка. – Там сегодня селедка по акции…
– Селедка никуда не денется, – твердо сказала Марина. – А вот с сердцем шутить нельзя. Мы просто хотим убедиться, что с вами все в порядке.
Поезд начал замедляться. Марина помогла бабушке подняться, я подхватил ее сумку. Несколько пассажиров посторонились, давая нам пройти к дверям.
  
На платформе «Рижской» Марина быстро огляделась и направилась к красно-синему терминалу экстренного вызова с надписью SOS. Я вел бабушку под руку; та шла медленно, шаркая ногами, и все еще неубедительно бормотала про селедку и акцию.
– Девушка, ну правда, не надо никого вызывать, – уговаривала она. – Мне уже лучше…
– Элеонора Петровна. – Марина обернулась, не замедляя шаг. – У вас мерцательная аритмия. Знаете, что это такое?
– Нет…
– Это когда сердце бьется неправильно. Не ровно, а как попало. Из-за этого могут образоваться тромбы, и, если такой тромб оторвется и попадет в мозг, будет инсульт. Вы хотите инсульт?
Бабушка побледнела еще сильнее и чуть не сбилась с шага, хорошо, я успел поддержать.
– Нет.
– Вот и я не хочу. Поэтому сейчас приедут врачи, сделают вам кардиограмму и, если нужно, отвезут в больницу. Там подберут лечение, выпишут таблетки, и будете жить долго. И за селедкой ходить сколько угодно.
Это было сказано так убедительно, что бабушка перестала сопротивляться и только обреченно кивала.
У колонны экстренной связи Марина нажала кнопку и коротко, четко описала ситуацию дежурному: женщина, около семидесяти лет, признаки пароксизмальной фибрилляции предсердий, нужна бригада скорой. Через минуту к нам подбежал хмурый сотрудник станции, а еще через пять на платформу спустились фельдшеры.
Пока один из них разворачивал портативный кардиограф и цеплял электроды на грудь бабушки, Марина стояла рядом и давала пояснения: когда заметили симптомы, какой был пульс при пальпации, что пациентка принимает из препаратов. Говорила коротко, по существу, без лишних слов.
Я смотрел на нее и видел совсем другого человека. Та растерянная девушка, которая вчера тряслась в Шереметьево и округляла глаза, глядя на цену капучино, осталась где-то в хостеле «Тихая гавань». Здесь, на платформе метро, стоял врач-профессионал.
– Фибрилляция подтверждается, – сказал фельдшер, глядя на ленту ЭКГ. – Пароксизм, похоже, свежий. Бабуля, в больничку поедем?
– А селедка?.. – жалобно спросила Элеонора Петровна, с отчаянием цепляясь за последнюю надежду о том, что вот сейчас все засмеются и скажут, мол, ничего у вас страшного, дело житейское, дадут таблеточку и она поедет дальше.
Но все смотрели на нее с серьезным видом.
– Селедка от вас не убежит. У нее ножек нету. А вот мы от инсульта убежим, если вовремя полечимся.
Бабушку погрузили на каталку. Она уже успокоилась и даже попыталась улыбнуться нам:
– Спасибо вам, деточки.
– Выздоравливайте, Элеонора Петровна, – сказал я. – И к кардиологу потом обязательно – пусть назначит антиаритмики и антикоагулянты. Это важно.
Она взволнованно закивала, хотя явно не поняла половины слов.
Мы остались на платформе вдвоем, глядя вслед удаляющимся фельдшерам с бабулькой. Я начал крутить головой, прикидывая, куда идти дальше. Все-таки в метро я последние лет тридцать ездил нечасто. Выбрав направление, посмотрел на Марину. В ней все еще бушевал доктор, но снова все больше проступала неуверенная девочка.
– Ты молодец, – похвалил ее я.
Она посмотрела на меня, и в ее глазах плескалась смесь облегчения и остаточного адреналина.
– Правда?
– Абсолютно. Действовала четко, профессионально, без паники. Бабушку успокоила, решение приняла правильное, информацию фельдшерам передала грамотно.
– Это ты ее заметил, – возразила она. – Я бы мимо прошла.
– Но действовала ты. Я только указал на проблему, а ты ее решила.
Марина глубоко вздохнула. Плечи расправились, подбородок приподнялся.
– Я всегда боялась, – сказала она тихо, – что в реальной экстренной ситуации растеряюсь. Что теория – это одно, а практика…
– А практика – это когда делаешь то, чему учился. Ты сделала.
Она кивнула, еще раз вздохнула и вдруг посмотрела на часы.
– Ой. Мы же опаздываем!
Я глянул на телефон. До открытия приемной оставалось сорок минут, а нам еще одна пересадка и несколько станций.
– Не опаздываем. Но поторопиться стоит.
Мы направились к переходу. Марина шла быстро, уверенно, и я заметил, что она больше не озирается по сторонам с видом потерявшегося ребенка.
В вагоне на оранжевой линии было свободнее – час пик начал сходить на нет. Мы сели рядом, и Марина достала телефон, открыла соцсеть, но, видимо, не вчитывалась в то, что там пишут, потому что заговорила со мной, не отрывая глаз от экрана:
– Знаешь, я вчера полночи не спала. Все думала, что делаю глупость. Что зря приехала, что не поступлю.
– А сейчас?
Она подняла голову и посмотрела на меня.
– Сейчас думаю, что справлюсь. Смогла же я… ну, то есть спасти бабушку? А ведь если бы мне рассказали про такое, я бы ужаснулась. Была бы уверена, что растерялась бы и ничем не смогла помочь.
– Правильный вывод, – ухмыльнулся я. – Носик, ты делаешь успехи! Еще пара спасенных жизней, и сможешь сама себе заказывать шаурму!
– Да ну тебя!
Оставшуюся дорогу мы провели в молчании, но это было хорошее молчание – не напряженное, не неловкое, а спокойное. Каждый думал о своем, и мне эти минуты тишины были нужны, чтобы подготовиться к тому, что ждало впереди.
Здание института мы нашли без труда: массивная сталинская постройка с желтыми колоннами, лепниной и особым духом академического учреждения. Такой складывается из запаха библиотечной пыли, старого паркета, дезинфицирующих средств и… легендарных личностей и событий, произошедших в стенах этого заведения.
Мы поизучали таблички на стенах и указатели к разным отделениям, пока строгая вахтерша у входа долго записывала нас в журнал, листая наши паспорта, прежде чем пропустить.
В коридоре перед отделом аспирантуры и докторантуры было не протолкнуться. Соискатели – бледные, взволнованные – стояли в очереди с пухлыми папками документов. Кто-то шепотом повторял какие-то формулировки, кто-то в десятый раз перекладывал бумаги из одного кармана папки в другой, кто-то нервно листал телефон. Воздух звенел от тревоги и даже паники, царившей в головах соискателей.
Мы с Мариной тоже пристроились в хвост очереди.
Девушку снова начало потряхивать, и я негромко сказал:
– Рано я за тебя радовался, Носик. Не судьба тебе самой шаурму покупать. Трусиха!
– Почему это я трусиха? – возмущенно прошептала она.
– Потому что трясешься, – ответил я. – А когда ты спасала бабушку, не тряслась вообще.
Марина моргнула.
– Это… Это было другое.
– Это было сложнее. А тут просто бумажки сдать. Сама же говорила, да? Вступительные экзамены-то позже будут.
– Я не… – хотела она возразить, но не успела, потому что в коридор вошла женщина.
И эта женщина сразу привлекла не только мое, но и ее внимание, такая яркая она была. Молодая, лет тридцати пяти, в строгом деловом костюме, с папкой документов под мышкой. Темные волосы собраны в хвост, очки в тонкой оправе, уверенная походка человека, который точно знает, куда идет и зачем. Полный антипод Носик.
И я ее узнал, но, что удивительно, не сразу. Видимо, как-то не отчетливо перенесся образ в память нового мозга, сохранилось больше воспоминаний о том, когда она была маленькой. Так что узнал я не по лицу – оно изменилось, повзрослело, – а по движениям. По манере в задумчивости чуть наклонять голову набок. Эта привычка была у нее с детства – она так делала, когда слушала мои объяснения про устройство мозга, морщила нос от концентрации и задавала вопросы, на которые я иногда не знал ответа.
  
Маруся. Марусенька.
Моя дочь. Вернее, моя дочь в прошлой жизни.
Маруся громко, звонко и четко, чтобы все слышали, спросила: