Любовь с риском для жизни

– Квиты? – его голос был тихим, но каждое слово било, как хлыст. – Я… «отомстил»? Ты думаешь, это была месть? Ты думаешь, я, как последний подонок, ходил и «доказывал свою мужскую состоятельность» с другими, чтобы просто насолить тебе?
– Ну, я же…
– Замолчи! – его рык был таким громким, что, казалось, задрожали стекла в окнах. – Ты не понимаешь ровным счетом НИ-ЧЕ-ГО. Ты своими грязными руками лезешь в мою жизнь и пачкаешь все, до чего дотрагиваешься. Мои отношения с другими женщинами, если их можно так назвать, не имеют к тебе НИКАКОГО отношения. Они – попытка забыть, что я был таким дураком. Они – попытка не сойти с ума от одиночества, в которое ты меня втолкнула. Но даже в этом одиночестве я не опускался до твоего уровня. До уровня «минутной слабости», длящейся годами.
  
Он тяжело дышал, чувствуя, как сердце колотится где-то в висках.
– А этот твой бред про «безопасность»… Ты хочешь сказать, что твое предательство было оправдано моей работой? Что я сам виноват, что рисковал, чтобы спасать людей, пока ты в это время «рисковала» в нашей постели с моим другом? Ты знаешь, что самое мерзкое во всем этом? Не твоя измена. А твое вечное, патологическое стремление свалить вину на других. Сначала на мою работу, теперь – на моих женщин. Ты никогда и ни в чем не виновата, да? Всегда кто-то другой: обстоятельства, страх, я… Ты – жертва.
Он почти физически чувствовал ее испуг через трубку, но ему было плевать.
– Слушай меня внимательно, Саша, и запомни раз и навсегда. Между нами ничего нет. Не было с того момента, как я увидел тебя с ним. Не будет никогда. Ты для меня – пустое место. Источник боли, которую я уже пережил. И самое большое оскорбление для меня сейчас – это твоя уверенность, что ты можешь что-то вернуть. Ты не можешь. Ты сожгла мосты, разбомбила город и теперь стоишь на пепелище, пытаясь собрать пепел и слепить из него куклу, похожую на нашу прошлую жизнь. Не выйдет.
Он помолчал, давая ей прочувствовать каждое слово.
– Единственное, что связывает нас теперь – это наш сын. И его встречи с тобой, по его желанию. Не заставляй меня отнимать у тебя и это. Поняла?
В трубке послышались всхлипы, но он уже не слушал. Он разорвал эту нить. Окончательно. Безвозвратно.
– Больше не звони. Никогда.
Он положил трубку, отключил номер и швырнул телефон на кожаный диван. Его трясло. Не от нервов, а от колоссального напряжения, от осознания той бездны непонимания и пошлости, которая разделяла его мир и мир этой женщины.
Он подошел к окну, за которым раскинулся город – холодный, красивый, безразличный. Здесь был его тыл. Его крепость. Построенная не на песке иллюзий, а на бетоне горького опыта и железной воле. Она думала, что он отомстил. Она думала, что они могут быть «квиты». Какая жалкая, убогая арифметика предательства. Он не мстил. Он выживал. И теперь, стоя у окна своего кабинета, в своей квартире, в своей жизни, он понял, что наконец-то выжил. И дверь в прошлое была не просто закрыта. Она была заварена сталью и залита бетоном. И никакая Саша со своим жалким лепетом о «квиты» уже не могла ее открыть.
Он глубоко вздохнул и вернулся к бумагам. Работа ждала. Настоящая жизнь – тоже.
Спустя час дверь в квартиру щелкнула. Наум, сидевший с ноутбуком на диване, поднял голову. В прихожей послышались нерешительные шаги.
– Тем? – позвал он. – Как дела? Сдал документы?
Артем появился в дверях гостиной. В одной руке он держал папку с копиями документов, в другой – ключи. Лицо его было задумчивым, даже озабоченным, без тени того облегчения и предвкушения, которые должны были быть после такого важного шага.
– Да, пап, все в порядке. Очередь, правда, была… – он бросил папку на кресло и прошел на кухню, налил себе стакан воды.
Наум наблюдал за ним через открытый дверной проем. Он видел напряжение в его плечах, в том, как он избегал встречи взглядом. Гордость за сына, который уверенно шел к своей цели, смешивалась с тревогой. Он знал эту молчаливую борьбу в себе. Артем явно носил в себе что-то тяжелое. Наум отложил ноутбук, встал и прошел на кухню. Он облокотился о дверной косяк, скрестив руки на груди.
– Тем, – начал он, без предисловий. – Хватит ходить кругами, как кот возле миски с сметаной. Документы сдал, институт выбрал, все у тебя хорошо. А ты хмурый, будто на похороны собрался. Что случилось?
Артем вздрогнул, словно пойманный на чем-то. Он поставил недопитый стакан на стол и наконец посмотрел на отца. В его глазах была растерянность, несвойственная этому почти взрослому юноше.
– Пап… – он сглотнул. – Мне… звонила мама.
В воздухе повисла та самая гнетущая тишина, которая всегда возникала при любом упоминании о Саше. Наум не изменился в лице, лишь его взгляд стал чуть более пристальным.
– И? – спросил он нейтрально. – Что ей нужно?
Артем опустил глаза, разглядывая узор на столешнице.
– Она… Она просила меня поговорить с тобой. Она сказала, что вы взрослые люди и что пора бы уже прекратить эту «глупую гордость». Она просила… – он замолчал, подбирая слова, будто они были ему противны, – …чтобы я уговорил тебя… попробовать снова начать жить вместе.
Он выпалил это быстро, с отвращением, и тут же поднял на отца взгляд, полный настоящего, почти детского страха.
– Пап… – его голос дрогнул. – Ты ведь… ты ведь не собираешься? Снова жить с моей матерью? Просто скажи, что нет. Не надо. Я не хочу.
В этих последних словах было столько искренней, обнаженной боли, столько страха перед возможным возвратом в тот кошмар, что сердце Наума сжалось. Он видел перед собой не почти студента, а того самого пятнадцатилетнего мальчика, который стоял в дверях кабинета с лицом, искаженным от ненависти и предательства. Наум сделал шаг вперед, подошел к сыну и положил свою тяжелую, привыкшую к работе ладонь ему на плечо. Плечо было напряжено, как струна.
– Артем, – сказал он тихо, но так, что каждое слово било точно в цель. – Слушай меня и запомни раз и навсегда. Никогда. Ни при каких условиях. Я скорее этот дом продам и уеду на край света, чем допущу мысль о том, чтобы вернуться к ней. То, что было между нами, умерло. Окончательно. И воскрешать его никто не будет.
Он видел, как напряжение начало медленно покидать плечи сына.
– То, что она втягивает тебя в свои игры, пытается сделать посредником – это низко. И недостойно. Ты – мой сын. Ты – моя семья. Наша с тобой жизнь – это вот это. – Он обвел рукой квартиру. – Наше общее дело, наши планы на твой институт, наши рыбалки, наши разговоры вот так, на кухне. Ее здесь нет. И не будет.
Артем глубоко вздохнул, и словно камень свалился у него с души.
– Она говорила… что вы друг без друга не сможете. Что вы слишком много вместе прошли.
– Мы прошли путь, который она же и разрушила, – холодно парировал Наум. – И мы справились. Я справился. Ты справился. Мы построили новую жизнь. И я не намерен рушить ее ради ее больных фантазий.
Он сжал плечо сына.
– И чтобы ты знал. Твоя мать позвонила мне сегодня с подобными… предложениями. Я дал ей абсолютно четко понять, что между нами все кончено. Видимо, она решила, что через тебя будет проще. Больше она тебе звонить не будет с такими просьбами. Я позабочусь об этом.
– Как? – с надеждой спросил Артем.
– Как – уже не твоя забота. Просто знай, что этот вопрос закрыт. Навсегда. – Наум отпустил его плечо и слегка подтолкнул в сторону холодильника. – А теперь давай, герой, праздновать будем. Документы-то сдал! Заказывай самую большую пиццу, какую найдешь. Только без ананасов.
Уголки губ Артема дрогнули в слабой, но настоящей улыбке.
  
– Без ананасов, – кивнул он. – Пап… спасибо.
– Не за что, сынок, – Наум повернулся, чтобы скрыть собственную, внезапно нахлынувшую эмоцию. – И чтоб ты знал… Я горжусь тобой. Не только за институт. А за то, что пришел и спросил прямо. Мужиком растешь.
Он вышел из кухни, оставив Артема заказывать еду, и снова подошел к окну. Заходящее солнце окрашивало стеклянные фасады соседних домов в золото. Он смотрел на этот город, на свою жизнь, и чувствовал не злость, а глубочайшее презрение к той женщине, которая осмелилась тревожить покой их с сыном мира. Но вместе с этим он чувствовал и невероятную, железную уверенность. Его крепость была неприступна. А его наследник – достоин носить их с отцом фамилию. Черновы.