Любовь с риском для жизни

 
Тата Шу
 
Любовь с риском для жизни
  
Глава 1.
 
Кажется, есть жизни, которые можно спасти, и те, что обречены с самого начала. Наум Леонидович Чернов, потомственный альфа-самец, выкованный армией и академией МЧС, всегда верил в простые истины: долг, честь, семья. Он спасал людей из-под завалов рухнувших городов и из пасти лесных пожаров. Его руки, способные разгребать бетон, казались такими надежными, как и его сердце, тридцать три года бившееся в ритме, заданном еще в семнадцать лет – любовь к однокласснице, ребенок, ранний брак.
  
Он построил свою жизнь как небоскреб: казалось, каждый этаж прочен. Школа, армия, академия, работа, семья. Его родители подарили им квартиру – последний кирпичик в стене их благополучия. Но, вернувшись из очередной командировки, пропахший дымом и чужим страхом, он обнаружил, что самый страшный завал не на другом конце света, а в его собственной спальне. И рухнул не бетон, а все, во что он верил.
Уезжая в родительский дом, где гостил их общий с женой сын, Наум смотрел в зеркало заднего вид. В нем отражался не герой, а дурак, который полжизни таскал каштаны из огня для других, не заметив, как его собственный дом превратился в пепелище.
Он – Чернов. Наум Леонидович. Спас сотни. Прошел огонь, воду и медные трубы. Его мир был прост: его долг, и есть семья. Все остальное суета. Любил одну женщину. С первого класса. Сашу. Одноклассница. Мать его ребенка. Жена. Прожили бок о бок пятнадцать лет. Он таскал ее на руках еще со школьной скамьи, потом – их сына. Родители помогли, дали квартиру, дали возможность и ему, и ей получить высшее образование. Зажили своим гнездом. Он работал. Часто уезжал. Рисковал. Знал, что ради чего-то стоит.
Вернулся из командировки на день раньше. Не стал звонить. Хотел сделать сюрприз. Сюрприз получился на двоих. Его лучший друг. Макс. В его постели, на его простынях.
Мозг отключился, сработали рефлексы. Удар в челюсть точный, кадровый. Хруст. Потом – тишина. Он не смотрел на жену. Прошел мимо, в гардеробную. Стал кидать в сумку вещи. Все то же самое, что он собирал в десятки командировок. Только на этот раз он уезжал, чтобы не вернуться. Саша что-то кричала. Он не слушал. Сегодня он никого не спас. Особенно себя.
«Я видел столько смертей, столько катастроф. И каждый раз, возвращаясь домой, я мыл руки не только от грязи, но и от этого чужого горя. Мой дом был моим святилищем. А сегодня я вернулся и узнал, что святилище бордель. Я дал Максу в морду. Это было единственное простое действие за весь вечер. Собрать вещи – сложнее. Не смотреть на нее почти невозможно. Сесть в машину и уехать – все равно что оторвать часть себя. И теперь я еду к родителям, к своему сыну. И думаю: как я посмотрю ему в глаза? Как объясню, что папа, который учил его быть сильным и всегда защищать своих близких, не смог защитить самое главное – свою семью? Свою веру в нее».
Въезд на освещенный фонарями участок загородного дома родителей был похож на возвращение в другую жизнь. Шины мягко зашуршали по ухоженному гравию. Пятнадцать лет назад здесь была проселочная дорога, а теперь – элитный поселок. Как и все вокруг него, эта гламурная оболочка не имела никакого отношения к тому, что творилось у него внутри. Мысль о том, что он стал отцом в семнадцать, всегда вызывала в нем смешанные чувства. Да, был скандал. Шок. Испуг. Но он длился ровно сутки. Помнилось, как отец, Леонид Юрьевич, вызвал его в кабинет, не глядя на него, уставившись в окно.
– Накосячил, – констатировал отец без предисловий. – Донести до сына элементарную вещь – думать головой, а не тем местом, оказалось мне не под силу. Значит, и моя вина здесь есть.
Наум тогда обомлел. Он ждал гнева, упреков, угроз. Но не этого – холодного, трезвого принятия и возложения вины на себя.
– Ответственность, Наум, – продолжил отец, наконец повернувшись к нему. – Не «исправление ошибки», не «прикрытие хвоста». Ответственность за Сашу и за ребенка. Это теперь твоя работа. Самая главная.
И они понесли. Родители взяли на себя все финансовые заботы, пока Наум и Саша заканчивали школу, потом учились в вузах. Они не упрекали, не читали моралей. Они просто были опорой. Мать помогала с маленьким Артемом, отец никогда не давил, не заставлял идти в его бизнес. А Наум решил идти сначала в армию, а потом в спасатели.
Однажды, глядя, как Наум играет с сыном на полу, Леонид Юрьевич сказал задумчиво:
– Героизм – он в юности. Прыгать в омут с головой, спасать мир. А потом приходит время другого героизма. Тишины. Создания своего крепкого тыла. Ты повзрослеешь, и он придет. Я знаю.
Наум выключил двигатель. Тишина автомобиля оглушила его. Он так и не «заменил» тот героизм, как надеялся отец. Он принес его в свою семью, думая, что это и есть тот самый «крепкий тыл». И жестоко ошибся.
Дверь дома распахнулась, и на свет выскочила высокая, долговязая тень пятнадцатилетнего Артема.
– Пап! – крикнул он, но, не увидев в машине никого больше, замедлил шаг. – А ты почему один? Где мама?
Вслед за ним на крыльцо вышла мать, Наталья Ивановна. На ее лице мгновенно отразилась тревога. Она знала своего сына, каждую морщинку на его лице. И сейчас он был похож на того самого испуганного семнадцатилетнего мальчика, который пришел к ним с новостью о беременности Саши. Только сейчас в его глазах не было испуга. Там была пустота. Выжженная земля.
– Наумушка? – мягко позвала она. – Что случилось, сынок? А Саша где?
Наум вышел из машины. Ноги были ватными. Он посмотрел на сына – на его темные волосы, его карие глаза. На их живую, нерасторжимую связь, которая сейчас, он это чувствовал кожей, дала трещину, способную разрушить все. Он не знал, с чего начать. Как произнести слова, которые навсегда изменят жизнь этого мальчика, стоящего перед ним с вопрошающим и уже напуганным взглядом. Как объяснить, что папа, который учил его не бросать своих в беде, только что бросил свою семью. Или его бросили? Грань была стерта.
Он глубоко вздохнул, чувствуя, как подкатывает ком к горлу.
– Мама, Тем… – его голос сорвался. Он попытался снова, глядя куда-то поверх их голов, в темноту сада. – Мамы… сейчас здесь не будет.
Стоя перед сыном и матерью под холодным светом звезд, Наум почувствовал приступ тошноты. Не от гнева или горя, а от унизительной, мелочной необходимости озвучить то, что он видел. Вывалить эту грязь на чистый порог родительского дома, в который он всегда приходил за поддержкой и покоем. «Она изменила». «Она мне изменила с Максом». Эти слова казались ему пошлыми, банальными, не способными передать ту пропасть, что разверзлась внутри. Он любил эту женщину. Для него это слово не было просто красивым слоганом или химической реакцией. Это был осознанный, ежедневный, мужественный выбор. Выбор – быть верным, быть опорой, нести ответственность.
Он, здоровый, брутальный мужик, с фигурой, выкованной на спасательных работах, с взглядом карих глаз, от которого у многих женщин слабели колени, – он себе никогда не позволял. Соблазны были. Возможности – предостаточно. В долгих командировках, в минуты всеобщей эйфории после спасения, когда адреналин ищет выхода. Но он всегда отстранялся, мысленно возвращаясь к ней, к Саше. К их дому. Его физиология, его желания всегда были заключены в жесткие, им же самим установленные рамки приличия и чести. Его любовь была его крепостью. И он считал, что за ее стенами так же безопасно и ей.
И теперь эта крепость была взорвана изнутри. И он, главный защитник, отказывался разгребать обломки и предъявлять публике тела предателей. Нет. Это было бы слишком унизительно – для него, для памяти о тех пятнадцати годах, которые он считал счастливыми. Он посмотрел на сына. Прямо. Твердо.
  
– У нас с мамой случились очень серьезные разногласия, – его голос был низким, но абсолютно ровным. – Сейчас я не могу говорить об этом. Она… присоединится позже. И она сама все вам объяснит.