P.S. Я все еще твой (ЛП)

— Я схожу с ума, или между тобой и моим братом летят искры сексуальной энергии?
От ее вопроса мне хочется провалиться сквозь землю.
— Я не знаю. Может быть? Ужасно, если бы так?
Она смеется.
— Ты что, шутишь? Я ждала, что появится какая-нибудь девушка и заставит его понять, что в жизни есть куча всего, кроме медицинской       школы. Круто, если этой девушкой окажешься ты.
  
Итак, Джейми благословляет меня.
Приятно слышать.
Пятнадцать минут спустя я неторопливо выхожу из «Сэнди» и сажусь в мамину машину, чувствуя, как меня переполняет гордость.
Я переживала, что мои старые чувства к Кейну убьют это лето.
Кто такой Кейн Уайлдер?
* * *
Кейн
— Значит, вот на что похожа твоя жизнь, да? — спрашивает Кэл, плюхаясь на Г-образный диван на моем заднем дворе.
Винс идет в противоположную сторону, плюхается в гамак справа от меня, и у меня такое чувство, будто он своими действиями вызвал у меня дежавю.
В детстве мы постоянно здесь тусовались.
Винс так сильно раскачивал гамак, будто пытался сорвать его с петель, и у моей мамы каждый раз случался инфаркт, когда его задница взлетала в воздух.
— О чем ты? — Я сажусь в кресло напротив парней, закидывая ноги на кофейный столик перед собой.
— Заставлять людей подписывать документы, прежде чем поговорить с тобой, — объясняет Кэл.
Конечно же, он имеет в виду документы о неразглашении, которые Дреа практически затолкала им в глотку, когда они появились на пороге.
Она пропустила часть с приветствием мимо ушей и сразу перешла к запугиванию, заявив, что они и близко ко мне не приблизятся, если не подпишут их.
Она просто делает свою работу, но я понимаю, почему людям, незнакомым с шоу-бизнесом, это может показаться чересчур.
Если они считают, что соглашение о неразглашении — это отстой, то не могу себе представить, что бы они сказали, узнав, что я использовал шпионское приложение на телефоне, чтобы связаться с ними.
Нельзя, чтобы парни узнали мой настоящий номер. Единственные, у кого он есть — члены моей семьи и люди, которым я доверяю свою жизнь.
Я усвоил этот урок через горький опыт в начале моей карьеры, когда один из танцоров на подтанцовке продал мой номер в Интернете за пятьдесят тысяч.
А потом еще раз, когда какая-то модель, с которой я переспал, умудрилась залезть в мой телефон и позвонить себе, чтобы у нее остался мой номер. Затем она поделилась им со своими двумя с лишним миллионами подписчиков.
Мой телефон не переставал звонить сорок восемь часов подряд. Мне пришлось отключить его, чтобы не выбросить в окно.
Конечно, это не катастрофа, но необходимость менять свой номер каждые несколько месяцев начинала чертовски раздражать. Номер телефона связан с кучей вещей, таких как ваш банковский счет, социальные сети и адрес электронной почты, и это лишь некоторые из них.
Я не собираюсь снова делать это дерьмо.
— Должно быть, это чертовски странно, — комментирует Винс.
Я пожимаю плечами и опускаюсь на свое место.
— Мда. К этому привыкаешь. К тому же, куда бы я ни пошел, за мной всюду наблюдают, и это отстой.
Кэла передергивает, жалость в его глазах вызывает у меня тошноту.
— Еще бы. Как ты вообще выбираешься куда-то?
Я усмехаюсь.
— Нет. Никуда.
Я просто покупаю шикарные особняки со спортзалами, теннисными кортами и гребаным аквапарком, чтобы мне никогда не приходилось выходить из дома. Хотя что-то подсказывает мне, что, если скажу это вслух, то буду выглядеть как придурок.
Правда в том, что большая часть недвижимости, которой я владею, по меньшей мере в три раза больше пляжного домика. Я купил его только для своей мамы, потому что знаю, как сильно она любит это место.
Покупаю большие дома, чтобы смириться с тем фактом, что я, по сути, пленник в своей жизни. Это помогает, но у меня все равно бывают моменты, когда мне хочется забыть, кто я такой, и прогуляться по своему району, как нормальному человеку.
— Что будет, если нарушить соглашение о неразглашении? — спрашивает Кэл, и у меня кровь закипает в жилах.
Пронзаю его яростным взглядом.
— Зачем?
Кэл замолкает, удивленный моим обвиняющим тоном, но не обижается.
Его голос спокоен, когда он говорит:
— Чувак, ты можешь просто расслабиться на пять минут?
Мне неприятно это признавать... но он прав.
Я на взводе.
Честно говоря, я на взводе с тех пор, как написал им вчера и спросил, не хотят ли они потусоваться.
Не рассчитывал, что они ответят из-за того, что я динамил их последние пять лет, но те написали сразу.
Мы же парни.
Мы не злимся.
А если и так, то засовываем это дерьмо в себя и живем в полном отрицании, пока не можем больше этого выносить.
— Мы знали тебя, когда ты ел песок, братан, — напоминает мне Винс.
Каждый мускул в моем теле расслабляется.
— Мы видели, когда вы соревновались с Греем о том, кто отольет дальше. И смотрели, как тебя рвало в цветочные горшки твоей мамы Четвертого июля, — добавляет Кэл.
По иронии судьбы, при упоминании Грея мне снова становится плохо. Такое ощущение, что меня в любой момент может стошнить всем, что я ел.
— Ты же нас знаешь, чувак. Мы не собираемся общаться с прессой или сливать твои гребаные фотографии, — уверяет Кэл, и, к моему удивлению, я ему верю.
Мы не виделись пять лет, но я доверяю этим засранцам. Доверяю им намного больше, чем любому человеку, которого встретил в Лос-Анджелесе.
Винс фыркает.
— Хотя, мы бы выручили кучу бабла на тех фотографиях, где вы с Греем плачете навзрыд, когда вас ужалила в задницу медуза.
Воспоминание заставляет меня рассмеяться.
Ребята подначили нас искупаться нагишом. Была середина ночи, и мы ни черта не видели. Грея чуть не ужалили в член, а меня ужалили в левую ягодицу.
Черт, я скучаю по Грею.
Несмотря на то, что я провел последние три года, пытаясь стереть все воспоминания о нем.
Кэл и Винс, конечно, были моими друзьями, но Грей был моим братом. Мы жили в одном доме каждое лето, пока мне не исполнилось пятнадцать. Мы даже спали в одной чертовой спальне.
Подозревал, что он не хотел, чтобы я спал в его комнате, когда мы переехали к ним — это чувство было взаимным, — но тот не показывал этого. Грей знал, что нам с мамой некуда было идти, и дело было не в нем.
Мы были двумя подростками с бушующими гормонами. Никто из нас не хотел делить двухъярусную кровать во время фазы «дрочу, пока мой член не отвалится».
В конце концов, мне понравилось жить с ним в одной комнате больше, чем я ожидал. Мы засиживались допоздна, шутили, играли в видеоигры и разговаривали о девушках.
Ну, он рассказывал о девушках — в основном, о чирлидершах, с которыми он хотел подружиться, — а я слушал, размышляя, стоит ли мне рассказать ему о девушке, которую я действительно хотел.
Я так и не рассказал.
Мне было чертовски стыдно говорить ему обо всех тех пошлостях, которые я мысленно вытворял с его сестрой.
Я загоняю мысли о Грее в самый темный уголок своего сознания.
— Извини, это просто… В последнее время я становлюсь гребаным параноиком.
Кэл кивает, соглашаясь.
— Это пиздец. Не может быть круто, когда люди тычут тебе в лицо камерами каждую секунду каждого дня.
Он понятия не имеет.
Не могу вспомнить, когда в последний раз был не в состоянии повышенной готовности, когда выходил из дома. Я всегда оглядываюсь, ожидая, что папарацци выскочат из кустов и вторгнуться в мое пространство.
У них нет границ, нет уважения к людям, которых они фотографируют, и нет понятия о сострадании.
  
Они сорвали похороны Грея, черт возьми.
Что за монстры срывают чьи-то похороны ради гребаной фотографии?
— Ты знаешь, что тебе нужно? — Винс встает с гамака. — Взять выходной. Тебе нужно расслабиться, выпить рюмочку, перестать быть мистером знаменитостью.