Запад и Россия. История цивилизаций
Трансформация России в Евразию будет сопряжена с немалыми трудностями. Евразийцы были убеждены, что переходу России в «евразийскую» фазу своей истории будет решительно противиться интеллигенция, в своей массе продолжающая преклоняться перед европейской цивилизацией, смотреть на себя как на европейскую нацию и мечтать о том, чтобы Россия во всех отношениях стала подобной западным странам. Интеллигенция — главное связующее звено между Россией и Западом, у которого она по-прежнему предлагает учиться своей стране. Противостоя «почвенникам» всех направлений, русская интеллигенция не позволяет осуществиться духовному отмежеванию России от Запада, отвержению чуждой западной культуры. Лишь национальный кризис, способный породить радикальный переворот в русском общественном сознании, мог бы привести к выработке нового миросозерцания, направленного на создание и укрепление самобытной национальной культуры.
Степень приятия большевизма
Борясь с западничеством, евразийцы первыми среди эмигрантов стали менять свое отношение к большевизму, в конечном счете не без симпатии оценив колоссальный эксперимент в СССР. Хотя марксизм пришел с Запада, но «народный большевизм», т. е. большевизм как практика, существенно разошелся с тем, что имели в виду его идейные провозвестники, первоначальные вожди, «западники»-марксисты.
«Как осуществление большевистский социальный эксперимент по своим идеологическим и пространственным масштабам оказался без прототипов в истории Запада и в этом смысле явился своеобразно российским. Для большевиков в их стремлении перестроить Россию романо-германский мир отнюдь не служит непререкаемым образцом… В этом явлении уже не Запад выступает в качестве активного фактора и не Россия — в качестве подражателя» [84].
В отличие от большинства эмигрантов евразийцы увидели в новой России (после 1917 г.) прежде всего новую этническую общность. «Национальным субстратом того государства, которое прежде называлось Российской империей, а теперь называется СССР, может быть только вся совокупность народов, населяющих это государство, рассматриваемая как особая многонародная нация и в качестве таковой обладающая своим национализмом» [30]. Этот выбор правилен, потому что альтернатива малопривлекательна. Если грядущая постсоветская Россия снова обратится к Западу, она станет Европой второго сорта. Более того, даже став Европой второго сорта, Россия ощутит свои кратковременные и ограниченные возможности развития. Этому пути Россия может противопоставить евразийское сотрудничество — консолидацию основных континентальных народов евразийского «хинтерлэнда». (В те времена евразийцы были не в состоянии представить себе колоссальный рост Азии в последние три десятилетия XX в.; это обстоятельство, несомненно, добавило бы им пафоса.) Обращаясь к вождям Советской России, евразийцы предостерегали их от превращения России в подобие Европы второго сорта. Лишь вступление на евразийскую стезю, построение государства нового типа (национального) обещало, по их мнению, шанс на сохранение самобытности России в мире, где господствуют германо-латиняне. Евразийцы, как и большевики, негативно относились к прозападной дореволюционной культуре, разделяли первоначальные требования перестройки этой культуры в направлении реализации историко-психологического стереотипа, сложившегося в огромном мире между Балтикой и Тихим океаном. Им импонировал большевистский призыв к освобождению народов Азии и Африки, порабощенных колониальными державами, поскольку, по мысли евразийцев, большевистская революция была «подсознательным мятежом русских масс против доминирования европеизированного верхнего класса ренегатов» [103].
Но евразийцы решительно расходились с коммунистами-ленинцами в видении соответствующей национальному архетипу оптимальной будущей культуры: пролетарской — для большевиков, национальной — для евразийцев. Они считали понятие «пролетариат» бессмысленным, ибо само понятие пролетариата как чисто экономической категории лишено всяких признаков конкретной культуры. Социальную деятельность большевиков евразийцы считали разрушительной, а свою задачу рассматривали исключительно как созидательную — формирование широкой евразийской нации на основе уже имеющихся вековых культурных традиций.
Разочарование в Западе
Евразийство отразило разочарование части русской интеллигенции в опыте 200-летнего следования за Западом. Оно указало на необходимость учитывать национальные традиции, черты национального характера при решении социальных и экономических вопросов, призывало осуществлять развитие нации, реализуя стратегию сохранения ее самобытности и невмешательства в основы ее этико-психологического уклада. Но евразийство не стало главенствующей идеологией основной массы русской интеллигенции. На то есть несколько причин.
Во-первых, всемерная эксплуатация евразийцами того постулата, что Запад вступил в фазу упадка и перестал быть локомотивом мирового прогресса.
Разумеется, в свете недавно закончившейся Первой мировой войны («гражданской» войны для Запада), в свете идей, сходных со шпенглеровской концепцией «заката Европы», сделать такой вывод было несложно, тем более что для русской исторической и философской мысли подобные идеи были традиционны.
(Вспомним хотя бы двух исповедовавших такую же точку зрения философов — Данилевского и Леонтьева.) Но в 20-х гг. Запад оправился от социально-экономических потрясений и занял положение центра мирового развития, очага интеллектуального горения, лидера технологического обновления мира, стимулятора главных человеческих новаций. Вряд ли России следовало отворачиваться от региона, порождающего идеи и технологию, аккумулирующего и генерирующего социальный опыт. Евразийство оказалось неправым в своем высокомерии. Слабость евразийства в его самомнении, нарочитом противопоставлении внутренних основ новациям и прогрессу. Если Евразия когда-нибудь и станет могучим антиподом Запада, то только в случае отказа от ступора самомнения, в случае решительного перенятая европейского опыта, который еще долго будет животворящим, а не упадочным.
Во-вторых, если Запад, как полагают евразийцы, клонится к упадку, то почему следует бояться контактов с ним, обращая все внимание в противоположную сторону — к центрально-евразийской степи? Ясно, что предпочтительнее стать преемником Запада и наследником в роли лидера мировой эволюции. Ведь очевидно, что сознательное противопоставление себя могучим силам современности грозит деградацией. Изоляционизм — не ответ; это доказали многие противники Запада — от японского сёгуна Токугавы до албанского Энвера Ходжи. В XX в. не единожды предпринимались попытки создать стену между Западом и Россией: ее строили в Версале западные победители в Первой мировой войне («санитарный кордон»), ее планировали в Кремле («граница на замк©>), укрепляли в Париже (жесткими условиями предоставления «плана Маршалла» Советскому Союзу). И никогда закрытие границ не было благотворным для России. Опыт советского (по существу евразийского) строительства приводит к нелицеприятному выводу, что евразийцы переоценили русский потенциал и недооценили потенциал западный. Фактически они игнорировали сложность и креативность европейской культуры, колоссальный потенциал Запада — научный, идейный, художественный, не сводимый к абстрактным идеям. Западную культуру нельзя свести к обличаемым евразийцами материализму, атеизму и социализму. Примитивизация многовековой западной эволюции может служить лишь самоутешением.
В-третьих, противопоставляя Россию и Запад, евразийцы чтобы придать убедительности своей схеме, допустили смешение факторов и обстоятельств. Сам термин «Евразия» молено толковать по-разному: Евразия — это ни Европа, ни Азия, а нечто третье, особенное; Евразия — это синтез двух миров — Европы и Азии. Нетрудно провести географические границы Евразии, но гораздо сложнее определить баланс европейских и азиатских (или неких третьих) элементов в ее мозаике. При этом восторг перед Чингисханом едва ли более оправдан, чем пренебрежение Европой. И действительно ли отношения у России с Азией складываются более интимными и теплыми (как утверждают евразийцы), чем у России с Европой? Сознательное антагонизирование Запада может оказаться препятствием на пути модернизации страны, так как однозначно определяет направление развития, идеалы, основных союзников.