Скандальное ЭКО (СИ)

Упираюсь руками в твердую, как камень, грудь, пытаюсь оттолкнуть, молочу его по плечам, но все напрасно. В тисках его сильных рук не остается ни малейшего простора для маневра.
Дава горячий, как печка, и пахнет вкуснее любого искушения. Он грех в чистом виде.
Задыхаюсь, когда мужчина вжимает меня в себя еще сильнее. Запускает пальцы в волосы и стягивает их на затылке так, что я вынуждена ему подчиниться.
  
— Отпусти! А-а-а-а-а!!!! Дура-а-ак! Сволочь! Псих! Ненормальный!!! — вырывается наружу череда криков, когда он позволяет мне перевести дух, и тут же набрасывается на мой рот обратно. Заглушает своим вылетающие из меня грязные ругательства. Атака становится яростней. Раздвинув мои губы языком, он прорывается им внутрь. Острые, как иглы, ощущения накрывают меня с головой. Обжигают. Одурманивают.
Боже, доктор Руднев свихнулся?
И я? Я тоже свихнулась?
Мое сердце останавливается, когда я чувствую, какой он сладкий на вкус.
Язык Давида слишком напористый. Слишком искусный. Я проваливаюсь в бездну, теряя себя, потому что то, что он делает с моим ртом и телом — противозаконно по всем канонам! Человеческим и божьим! Абсолютно недопустимо! И это.…
Это, блядь, ни с чем не сравнивается!!!
Так меня еще никто не целовал! Даже Марат. Даже насильно.
Вообще никто!
Никто не вытаскивал из меня душу дьявольскими приемчиками.
Низ живота приятно сводит. Пульс становится неуправляемым. Шум в ушах вместе с хваткой на затылке усиливается. Сердце набирает обороты. Бахает во всех уголочках черепа. Когда наши языки сплетаются, по телу разливается дрожь, и кожа покрывается волной мурашек. Я вот-вот готова сдаться чужому мужчине и позорно застонать. Вот только Давид обрывает это безумие. Останавливается также резко, как начал меня целовать.
Незавершенность беспощадно меня ломает. Ярость мигом подступает к горлу.
— Кричи! — хрипит Руднев, переводя дыхание и слегка отстраняясь от меня.
— Сволочь! — ударяю кулаками его в грудь, нервно облизываю губы, и они сразу зябко стынут на морозе.
Давид плотоядно смотрит на мой рот, потом в глаза, потом снова на рот, но никаких действий не предпринимает. Абсолютно. А я, как дура, таращусь на него.
— Ты больной?!!! — выдаю в сердцах.
— Я сказал кричи!!! — рявкает, и меня, наконец, от злости прорывает.
Ору так громко, что в ушах закладывает, горло продирает крупной наждачкой. Легкие раскрываются.
Кричу! Кричу! Кричу во всю мочь. Так оглушительно, что эхо наверняка докатится до стен Китая.
Долго и яростно ору. А когда к моему голосу примешивается крик Давида — раскатистый и могучий, — я совершаю финальный заход и мгновенно хрипну, выплескивая наружу все, что жгло меня изнутри. Вместе с гневом уходят силы.
Опустошенная и уставшая заваливаюсь Рудневу на грудь.
Он нерешительно меня обнимает и шумно дышит в макушку. Его сердце за грудиной гулко стучит.
— Умница, — сипло выдает мужчина.
— Ненавижу тебя… — судорожно вздыхаю, чувствуя, как ко мне потихоньку возвращается душа, и мне реально становится легче. Даже вечер расцветает новыми красками…
  
Глава 38
 
Давид
Добро пожаловать в клуб орущих, Давид Артурович!
Что-нибудь о правилах субординации с пациентами слышали?
Нет! Ни хрена не слышали!
Руднев, ты долбоеб?
Не мог вывести ее на эмоции другим способом?
Какой там у психологов метод? Вытащить из пациента самые болезненные триггеры наружу и заставить орать так, будто от этого зависит его жизнь.
Ну и сколько бы мы так стояли в снегу, разговаривая о ее муже? Час? Два? Три? Целую вечность? Пока бы не превратились в заледеневших снеговиков.
Арина сейчас как оголенный нерв. Одно лишь воспоминание о случившемся может разрушить ее до основания.
Да, я знатный псих, переключил ее на себя и теперь торчу посреди опушки леса с упирающейся в ширинку эрекцией. Ощущения, мягко говоря, не из приятных.
Сука, Руднев, до чего ты докатился? Целуешь в лесу чужую жену и ловишь от этого какой-то извращенный кайф.
Хорошая, блядь, психотерапия, что тут добавишь…
— Рина?.. — окликаю ее после задумчивых самокопаний.
Разбирать случившееся по косточкам — занятие для мазохистов. Гораздо разумнее махнуть на дачу, затопить баню, пожарить мясо и завершить день на приятной ноте.
— М?.. — все еще невнятно произносит она, не поднимая головы с моей груди.
— Тебе уже лучше? — спрашиваю осторожно, опасаясь, что в следующую секунду она снова сорвется.
— Гораздо лучше, — вздыхает Филатова. — Если не вспоминать того, что ты сделал со мной….
Арина притихает.
Осторожно обнимаю ее за талию, озвучивая вопрос:
— Что я сделал?
— Ты издеваешься? — вскидывает на меня свои необычно красивые глаза, и я сам не замечаю, как тону в них. Как заколдованный. И это мне, пиздец, как не нравится.
— Это был лечебный прием, ничего серьезного.
Похоже, я больше убеждаю себя, чем ее, поскольку вся эта затея, если честно, уже не кажется даже мне лечебным приемом.
Смотрю на ее припухшие губы, и не могу избавиться от желания повторить.
— Чтобы ты прооралась, нужно было вывести тебя на глубокие эмоции, — поясняю, — вот и все.
— Вывести на глубокие эмоции и все? Вот как? — взгляд Арины становится горящим и дерзким. Зрачки заметно сужаются. Губки сжимаются. Щеки багровеют.
Девочка окончательно приходит в себя, не нуждаясь ни в моей помощи, ни в опоре.
— Именно. Неплохой метод, между прочим, — озвучиваю без тормозов, а в следующую секунду меня отрезвляют резкой, горячей пощечиной, такой, что голова сама уходит в сторону. Даже слышится звон в ушах. Следом, пока мой охуевший мозг пытается сообразить, прилетает вторая. Третью мгновенно пресекаю. Поймав ее руки в захват, с яростью, на инстинктах опрокидываю в сугроб, прижимая к земле своим весом. В голову ударяет насыщенная адреналином кровь, а затем одним махом уходит в пах, разжигая там адское пламя.
Сучка рыжая…
Ведьма!
Толкнувшись бугром ей в живот, замираю. Ариша смотрит потрясенно, от одного взгляда меня прет. Охуенная девчонка, жаль, что замужем за мудаком.
Смотрю прямо в глаза и медленно склоняюсь к ней. Дышит часто и прерывисто, облизывая манящие губки, пока моя морда в сантиметре от ее лица нещадно горит. И это, блядь, бесит!
Бесит, когда баба ведет себя подобным образом. Бесит и, сука, заводит!
— Отпусти! Ты меня раздавишь, извращенец! — шипит змеей и вертит тазом, искры из члена высекая.
— Так, блядь, Арин, успокойся! — рявкаю ей в губы, едва не закатывая глаза. Если так продолжится, я рискую спустить в штаны. — Говорю по-хорошему! Если не поймешь, отшлепаю в профилактических целях. Чтобы лучше запомнила. Поняла?!
— Дернувшись подо мной, замирает, а я ловлю от очередного непроизвольного толчка вспышку в глазах. Нутро сворачивает безумным кайфом. По спине волны дрожи проносятся. Не была б она замужем, махнул бы прямо здесь и сейчас.
Вываляв нас обоих в снегу, молча встаю и сгребаю ее в охапку, тащу в машину, пока оба не простудились. Все, блядь. Наорались. Пришло время греться.
  
Глава 39
 
Давид
Арина садится в тачку. Пристегиваю ремнем безопасности, а затем громко хлопаю дверцей, потому что каждый шаг с таким «достоянием» в штанах превращается в настоящую пытку.
Обойдя машину, поправляю налитый похотью член, а затем умываюсь снегом.
Лицо пылает от жара. В паху адская тяжесть. Стояк пульсирует, яйца ощущаются каменными, будто я сто лет не трахал баб. Вдобавок кажется, что этот день растянулся до бесконечности. Ар-р-р-р-р!!!!
  
Вдыхаю глубже морозный воздух, как только в башке проясняется — выдыхаю. Повторяю несколько раз, пока не прихожу в норму. Еще бы снять напряжение в паху, и было бы все зашибись.