Великий реформатор (СИ)

Всё потому, что моя шпионская сеть обладала самым главным, универсальным инструментом любой эпохи. Деньгами.
Недавние походы в Австрию не прошли бесследно и для этого направления моей деятельности: мы привезли не только трофеи, но и понимание механизмов. В нынешнем веке, как и в моем родном, не обязательно пытать людей дыбой. Достаточно просто знать, кому вовремя и щедро дать на лапу, чтобы человек сам выложил тебе всё, что скрывают за толстыми дверями.
  
Так что золотой ручеек исправно приносил информацию. Люди рассказывали, предавали, продавали секреты, а мы семимильными шагами расширяли свою агентурную сеть по всей Европе. Инвестиции в информацию всегда окупаются с самой высокой маржой.
Но если Тайная канцелярия — руководителем которой я, между прочим, до сих пор официально числюсь, — так и не соизволит по моему велению извергнуть из себя хоть какие-то внятные регламенты внешней разведки и не выйдет на меня с системными предложениями, выход один. Я предполагал, что в таком случае вся моя частная агентурная сеть будет попросту национализирована. Жестко, как рейдерский захват, но на благо государства. Она станет первой полноценной спецслужбой обновленной России.
Нет, я, конечно, знаю историю и в курсе, что шпионы были и в глубокой древности, еще при фараонах. Но вот чтобы существовал системный орган управления, с четкой сметой, который ставил бы конкретные задачи резидентам, анализировал данные, обеспечивал логистику и наладил сквозное взаимодействие с другими госструктурами — в частности, с неповоротливым дипломатическим корпусом, — вот это всё будет абсолютной новацией. Эксклюзивом на этом историческом рынке.
— Нужно срочно увеличить набор в наши школы и расширить вспомоществование, — сказал я, постукивая костяшками пальцев по столу. — Сдается мне, Игнат, что нас, как того медведя, который некстати вылез из берлоги, теперь будут пробовать на прочность со всех сторон.
В этот момент дверь скрипнула. Прасковья, которая даже после своего непритязательного венчания с Глебом осталась в моем доме, фактически заняв должность завхоза или ключницы, неслышно внесла поднос с сахарными крендельками. Следом за ней один из дюжих дворовых мужиков, кряхтя, водрузил на стол пузатый, начищенный до ослепительного блеска самовар — из первой пробной партии, которую только-только начали отливать на мануфактурах нашей Русской торгово-промышленной компании.
Я взял с подноса крендель, покрутил его в руках с критическим взглядом оглядел, надкусил и мечтательно прикрыл глаза, анализируя вкусовые нотки.
— А неплохо, — вынес я вердикт. — Внешний вид пока не товарный, кривовато, но на вкус — вполне рентабельно.
Крендели были густо посыпаны нашим, отечественным сахаром. Тем самым, что недавно выдало экспериментальное производство. Это был еще не полноценный сахарный завод, а скорее условный научно-исследовательский институт — пара закопченных сараев, где мы буквально на коленке пробовали внедрять технологию экстракции. Сахар-песок выходил пока темноватый. Пожалуй, даже темнее привозного тростникового, и цветом напоминал бурую весеннюю землю — если, конечно, не брать в расчет другие, менее аппетитные ассоциации.
— Не знаешь, пробовали сахар белить известью? — спросил я, самостоятельно приоткрывая краник у самовара и наливая себе в кружку крутой кипяток.
Игнат виновато пожал плечами. Было видно, как ему физически некомфортно не владеть информацией. Но тут я сам виноват: еще перед отъездом с Великим посольством я жестко приказал ему делегировать полномочия. Он должен был сконцентрироваться исключительно на контрразведке и внешней агентуре. Нечего ему распыляться еще и на аудит моих поместий и фискальную службу.
Теперь для оперативного хозяйственного управления у меня есть Потап. Молодой, цепкий парень, который с каждым днем всё больше проявляет себя как талантливый кризис-менеджер и, что самое главное, человек, весьма восприимчивый ко всему новому. Опыта, конечно, этому юноше еще катастрофически не хватает, но опыт в бизнесе — дело наживное. В этом заскорузлом мире куда важнее гибкость ума. Уж слишком много тут ретроградного шлака, который приходится вычищать авгиевыми конюшнями.
Порой в своих реформах мы словно проламываемся через глухой, вековой бурелом, а иногда и по уши вязнем в бюрократической трясине. И если под рукой есть люди, способные не просто тупо обходить топи, а взять топор — или мачете — и хладнокровно прорубить прямую просеку для остальной команды… что ж, такой человеческий ресурс в эту эпоху поистине бесценен.
— Что по Бернарду Таннеру? — резко сменил я тему, отпивая горячую воду. — Прибыл в Россию?
— Прибыл, Егор Иванович. Нынча сидит в Москве, али на Кукуе, и кукует там, беспробудно, — доложил Игнат. — Нет, не шалит. Лихой не является, и, что дивно для немца, даже почти не пьянствует. Хотя от того тоскливого безделья и тревоги за завтрашний день, которые он должен сейчас ощущать, тут любой с тоски сопьется.
Таннер прибыл в Москву, чтобы служить России. Но при этом его пока в упор не замечали: ни государь, ни я, ни кто-либо из профильных боярских приказов. Это еще хорошо, что мне удалось со скандалом выбить для этого чеха специальный «адаптационный пансион» для иноземцев. Эти подъемные деньги хотя бы не давали им умереть с голоду при так называемой «перетяжке» — периоде ожидания назначения.
Хотя я уже знал, что деньги он привез и немалые. И даже думал взять Таннера в какие проекты его капиталами. Но хоть какой знак внимания нужно же было оказать. Да и посмотреть за ним, как видет себя, с кем встречается. Пока все тихо и чинно.
Но не только в том моя вина, что Бернарда не привлекли к работам, хотя бы как консультанта. И как же тяжело, со скрипом и скрежетом шестеренок, работал наш неповоротливый государственный механизм привлечения иностранных специалистов! Проходит месяц, порой и все три, прежде чем ценного кадра, приехавшего по контракту, наконец определят по месту работы.
Да, потом он начнет получать свое законное жалование, на которое можно жить не то что не впроголодь, но и вполне вольготно — уж точно с большей покупательной способностью, чем в его нищих Европах. Но до этого светлого момента еще нужно дожить.
— А вот не ведаю я, что с ним делать, — признался Игнат, задумчиво глядя на пузатый самовар. — Казалось бы, добрый малый. Он и есть тот самый шпиен, которого должны бы сейчас громко поймать и изобличить. Так ведь нет! Ни с кем подозрительным не встречается, писем не пишет, ничего дурного не делает. А коли и разговаривает с кем в слободе, то тихо, и никакой хулы или крамолы на Россию-матушку не возводит. Чист, как стекло.
Что тут остаётся думать, кроме как признать очевидное: он действительно профессиональный шпион высшей пробы? С другой стороны, понимая, какого калибра специалиста нам сейчас Господь подкидывает, — если он всё-таки не шпион, — мне крайне хотелось бы уже начать привлекать его к реальной дипломатической работе.
У нас с европейцами на внешнеполитическом контуре еще конь не валялся. Объем задач колоссальный. Таннер, с его связями и опытом, мог бы стать идеальным полномочным послом Российской державы в той же Голландии, чтобы оттуда продолжать неустанно, словно пылесос, рекрутировать европейских инженеров и мастеровых ехать в Москву.
А кроме того, по моим расчетам, он смог бы — если, конечно, сохранит верность русскому Отечеству и контракту — молниеносно среагировать на грядущие серьезнейшие изменения во Франции. Ведь, если мне не изменяет историческая память, совсем скоро Людовик XIV официально отменит Нантский эдикт.
  
И сразу же полыхнут жесточайшие гонения на гугенотов — французских протестантов. Нам бы кровь из носу перехватить этот поток беженцев сюда! Чтобы эти высококвалифицированные ремесленники, ткачи и оружейники не усиливали европейские колонии в Северной Америке и, что самое главное, чтобы они не накачивали экономику Пруссии.
Ведь даже Фридрих Великий впоследствии вынужденно признавался, что именно этот мощный приток французских гугенотов во многом определил взрывной рост экономики Прусского королевства. Спрашивается: зачем нам мощное, экономически сильное и агрессивное военное государство под боком, в лице бранденбургского правящего дома? Конкурентов надо душить на этапе зарождения.