Великий реформатор (СИ)

  
Глава 15
 
Новгород.
Конец января 1685 год
— Каковы были истинные планы вашего командования на эту зимнюю кампанию? — сухо спросил я шведского полковника Отто фон Шернстольпе, сидящего напротив.
— Захватить два ключевых города — Псков и Новгород. Опереться на них и диктовать свои условия по заключению нового мирного соглашения, — не отводя взгляда, отвечал пленный штабной офицер. — Требовать, чтобы Россия впредь не держала на расстоянии трехсот верст от границы со шведскими землями ни единого полка регулярной армии. А также потребовать контрибуций и установления жестко фиксированной, выгодной шведской короне цены на закупку русского зерна, пеньки, мачтового леса и других товаров.
  
Допрос шел в присутствии генерал-лейтенанта Патрика Гордона и моего верного генерал-майора Никиты Глебова. В углу комнаты, скрипя гусиными перьями, сразу три писаря дословно составляли протоколы допроса — для государева двора и для дьяков Посольского приказа.
Я резонно посчитал, что такой официальный документ, являющийся прямым признанием захватнических планов Швеции, будет более чем полезен для юридического обоснования всех наших дальнейших агрессивных действий.
Кроме того, я прекрасно помнил политический расклад: курфюрст Бранденбургский и король Датский пусть пока и отказали нам в прямом военном союзе против шведов, но явно колеблются. При удобном случае они с превеликим удовольствием будут готовы рвать ослабевшего шведского подранка. Копии этих протоколов непременно должны быть отправлены в Копенгаген и Берлин, чтобы показать уязвимость шведской машины. Но, разумеется, я считал, что этот дипломатический ход должен сделать уже сам государь по своей воле. Мое дело — обеспечить его козырями.
Я и так уже отправил три подробные реляции Петру Алексеевичу. Все они были составлены в таком витиеватом, покаянном тоне, чтобы хоть как-то смягчить гнев государев. Мол, виноват, действовал по обстановке, но как я, будучи генералом и доподлинно зная, что мне удастся освободить один из ключевых русских городов, мог позволить себе промедление в ожидании высочайшей санкции? И всё в таком духе.
Хотя при этом я, как опытный интриган, прекрасно понимал: показательное наказание за самоуправство если не обязательно, то в какой-то степени даже желательно для соблюдения баланса сил при дворе. Пусть бы государь наказал меня рублем, урезал вотчины или влепил строгий выговор — это лишь укрепит мой авторитет среди войск. Главное, чтобы дело не обернулось полномасштабной опалой, которая могла бы в зародыше похоронить все мои геополитические планы.
— Что бы произошло, если бы Россия не пошла на такие грабительские уступки и продолжила войну? — последовал мой следующий вопрос под протокол.
— Война бы продолжилась, затянув ваши ресурсы, а у моего короля Карла появился бы железный повод ввести новый военный налог на сословия. Это позволило бы ему быстрее и без какого-либо сопротивления аристократии завершить начатую военную реформу и редукцию земель, — последовал быстрый и, как мне показалось, предельно честный ответ шведа.
— Выходит так, что этой провокационной войной Швеция решала не столько внешние, сколько свои внутренние экономические и политические проблемы? — прищурился я.
— Так и есть, — скупо, одними губами ответил шведский офицер.
На самом деле, мне крупно повезло. Было чертовски нелегко найти среди пленных высокопоставленных шведских командиров такого, который бы не брызгал слюной от фанатизма, а вот так — спокойно, рассудительно и предельно четко — отвечал на поставленные вопросы. Есть в этой суровой северной нации умные люди, которые исключительно и рационально преданы короне и своему отечеству, не теряя при этом головы.
И, судя по всему, если прямо сейчас не приложить весьма неординарные, превентивные меры, то России и в этой альтернативной реальности придется столкнуться с той же серьезнейшей проблемой, которая в моей истории десятилетиями довлела над русской державой при взрослом Петре I.
Даже страшно представить, какой колоссальный рывок в реформах могла бы сделать Империя, если бы реки серебра шли не на изматывающую Северную войну, а в экономику. В особенности — если бы не приходилось тратить огромные средства на то, чтобы подкармливать наших двуличных европейских «союзников», вечно шантажирующих Москву угрозой перехода на сторону шведского короля.
Я скрипнул зубами, вспомнив про курфюрста саксонского Августа Сильного, которого, судя по вектору истории, и в этой реальности скоро изберут польским королем. Этот пышный павлин наверняка опять окажется неспособен к каким-либо серьезным военным или государственным свершениям. Если, конечно, не считать его легендарную любвеобильность и рекордное количество внебрачных детей. Но плодить бастардов — это явно не то свершение, которым стоит хвастать союзнику во время тяжелой войны.
Допрос под протокол длился еще полчаса, после чего я, наконец, покинул душную комнату и вышел на морозный новгородский воздух, чтобы размять затекшие кости. Два дня непрерывной, напряженной штабной работы. То самое сидение на одном месте в окружении вороха бумаг, которое выматывало меня, боевого офицера, куда больше, чем прямые боевые действия и рубка на саблях.
Я резонно посчитал, что сейчас мне, командующему корпусом, уже не пристало лично возглавлять какой-нибудь летучий кавалерийский отряд, чтобы нестись по снегу вслед за врагом. Тревожить отступающие шведские части, вырезать отставших, бить по неприкрытым флангам и захватывать обозы — для этого нужны лихие командиры помладше чинами.
Уверен, что в нашей армии, в тех частях, которые рядом, хватает толковых офицеров, которые справятся с этой задачей не хуже меня. А курировать все эти движения преследования я поручил Глебу. В конце концов, я твердо решил в ближайших реляциях усиленно выдвигать Венского перед государем. Для начала — официально закрепить его на полковничьей должности, чтобы после столь удачной кампании иметь все основания быстро произвести его в генералы. Свои, проверенные люди на высоких постах мне сейчас были нужны как воздух.
Немного размяв затекшие после штабного сидения конечности — не стесняясь часовых, с силой помахав руками и пару раз глубоко присев на морозном воздухе, — я лихо взлетел в седло боевого коня, заботливо подведенного мне денщиком Алексашкой Меншиковым. Набросив на плечи тяжелую волчью епанчу, я неспешным шагом направился на окраину кремля, чтобы лично посмотреть, как там поживают наши новые гости — шведские пленные.
Если тех европейских наемников, которые еще недавно клялись служить русскому царю, но в первый же день осады позорно переметнулись к врагу, я без жалости отправил под жестким конвоем прямиком в Москву (пусть с предателями дьяки в застенках разбираются), то немалое число коренных шведов пока оставались здесь, в Новгороде.
Применив в уме нехитрые штабные расчеты, я быстро понял: если всех этих пленных каролинеров прямо сейчас конвоировать по занесенным снегами трактам в столицу, то мне придется снимать как минимум половину нынешнего, и без того поредевшего новгородского гарнизона только лишь для их надежного сопровождения.
И, может быть, я бы так и поступил — избавился бы от лишних ртов в прифронтовом городе, но суровая русская зима категорически не благоволила долгим переходам. Морозы стояли такие, что птица на лету замерзала. Если погнать их сейчас пешком — помрет же в дороге как бы не целая треть этих будущих, как я надеялся, подданных русского царя или ценного обменного фонда.
  
— Много ли охотников присягнуть Петру Алексеевичу на верность сыскалось? — хмуро спросил я у ротмистра, которого специально поставил следить за шведами и проводить с ними, так сказать, активную разъяснительную работу.
— Не более сотни пока, — виновато развел руками в толстых рукавицах ротмистр, переминаясь с ноги на ногу. — И то хлеб…
Я молча остановил коня, тяжело наблюдая за тем, как за высоким тыном, словно бледные тени самих себя прежних, бесцельно бродят внутри большого загона пленные солдаты и офицеры непобедимой шведской армии.