Великий реформатор (СИ)
Но Гордон тяжело, с горечью вздохнул.
— Передайте господину Стрельчину, что мы не имеем ни малейшей возможности совершить даже одну полноценную вылазку ему навстречу. Сколько могли порохового запаса с убитых врагов мы забрали, но шведы начали нещадно обстреливать наших фуражиров. Посему у нас, почитай, только и осталось что на один час плотного штурма пороха и свинца. А так… в помощь вам с нашей стороны будут лишь холодные штыки, — с явным сожалением констатировал генерал.
— Мы предполагали такой исход. Тогда вот такое предложение, — ничуть не расстроившись, спокойно кивнул Яков и плавным движением достал из другого кармана разгрузки еще один запечатанный пакет.
Брови Гордона поползли вверх.
— А ваш командующий, я погляжу, побеспокоился на все случаи жизни. И это зело похвально. Передайте ему мои самые искренние поздравления с тем, что Россия приобрела в его лице столь дальновидного и достойного полководца, — с уважением произнес генерал, принимаясь за второе письмо.
Яков не повел бровью. Вот только любой человек, который был знаком с Гордом удивились, что тот такие слова вовсе произнес. Старый вояка предпочитал молчать о русских полководцах, видя в них неумех. А тут признание…
Гордон подошел ближе к свечи, чуть было не подпалив бумагу, стал читать текст, написанный на — на удивление — на английском языке. По сути, это был детальный план генеральной баталии. В нем описывалось точное время подхода основных русских сил, количество задействованных полков и тяжелой артиллерии, которые сейчас скрытно стягивались к Новгороду. Оговаривалось время суток и примерный час начала массированной атаки, в которой гарнизону предписывалось — пусть даже на полчаса, в зависимости от остатков пороха — ударить в спину шведам со всех стен, поддержав основной натиск.
— Передайте князю, что я его услышал и принял все сии новости к своему вящему удовлетворению. Мы будем готовы, — задумчиво произнес Гордон, аккуратно складывая письмо. Затем он впился цепким взглядом в лицо диверсанта. — Но скажите мне, Яков… А вы, собственно, в офицерских чинах будете, или же в солдатских?
— Пока ни в каких, ваше превосходительство, — чуть склонил голову гость. — Обучался в специальной школе, в Соколиной усадьбе князя. Но смею вас заверить: если какое-то особое задание вы мне поручите прямо сейчас, то я его исполню. Иностранными языками владею, как вы уже изволили заметить. Шпажному, штыковому и рукопашному бою обучен в совершенстве. Тайным диверсионным уловкам также обучен, о чем наглядно свидетельствует тот факт, что я стою сейчас перед вами. А ведь сквозь кольцо осады были посланы три независимые группы.
Гордон вдруг напрягся. Пальцы, сжимавшие одеяло, побелели.
— Три группы? И что же, у всех трех отрядов имеются при себе точно такие же письма от князя с планами атаки⁈ А если наш враг их поймает? Шведы же будут знать о всех наших замыслах! — неподдельно заволновался старый вояка.
— Нет, смею вас уверить, что наши секреты останутся при нас, — голос Якова лязгнул холодным металлом. — Мои братья, если будут обнаружены и изловлены шведами, всенепременно станут отстреливаться до последнего патрона. Стрельбы в городе и на подступах слышно не было, значит, они не взяты. А если бы такое безвыходное положение все же случилось… у каждого посыльного рядом с письмом приторочен небольшой стеклянный флакон с особой, дьявольски горючей смесью. И письма сгорели бы дотла в ту же секунду.
Он выдержал паузу и совершенно ровным тоном закончил:
— Смею заверить: сгорели бы вместе с теми, кто эти письма нес.
Гордон потрясенно покачал головой. В такое фанатичное самопожертвование он, конечно, верил — за годы службы он уже успел убедиться, что в русской армии служат люди, отнюдь не слабые духом. Но добровольно принять смерть в огне, лишь бы не отдать бумагу врагу… Каких же демонов воспитал этот князь Стрельчин в своей усадьбе?
— И еще, ваше превосходительство, кое-что, что вы должны знать прямо сейчас… — негромко произнес Яков, делая шаг ближе к кровати. — Действия генерала Стрельчина не согласованы с государем. Он хотел бы честным оставаться перед вами.
— И рассчитывает на то, что я ему протекцию составлю перед Петром? Как же… генерал, который выстоял, не сдался. У меня спросят, чего хочу… — Гордон улыбнулся. — Заверьте генерала, что я сделаю, что смогу. Ну и путь он делает, что сможет.
Глава 12
У Новгорода.
Середина января 1685 года.
Почти всё время я вынужденно торчал в своей избе, служившей мне походным штабом. Скука смертная. Тело, давно привыкшее к ежедневным изнурительным нагрузкам, ныло, требуя движения, звона клинков и серьезных тренировок, но сейчас было не до махания саблей. На столе высилась стопка донесений: мои летучие отряды, словно голодная волчья стая, обложили шведов, парализовав им всю логистику. Можно было смело констатировать факт — мы взяли неприятеля в глухую экономическую блокаду.
Не выдержав духоты натопленной горницы, я с силой толкнул тяжелую дверь и вышел на крыльцо. С жадностью втянул грудью обжигающе-морозный воздух. А морозец-то крепчает! Градусов десять ниже нуля, не меньше. А по ночам так и вовсе вымораживает до злой дрожи.
Я окинул взглядом лагерный двор. Мое воинство, к счастью, к зиме было готово: все поголовно укутаны в добротные меховые полушубки. Чтобы ноги не стыли в стременах и на снегу, часть бойцов щеголяла в валенках, другая — в подобии унтов, производство которых я приказал наладить еще в прошлом году. Головы венчали лохматые меховые шапки. В таком холоде плевать на воинское единообразие! Одно дело — линейный бой в городах или чистом поле, где нужно по цвету мундира отличать в пороховом дыму своих от чужих, и совсем другое — наши нынешние диверсионные рейды по заснеженным лесам.
Снег хрустнул под тяжелыми шагами.
— Кофею, ваше благородие? — раздался за спиной вкрадчивый голос Александра. Его сопение я мог узнать за сотню шагов.
— Давай кофе! — я резко обернулся, предвкушая горячий напиток.
Мой денщик на днях уже получил от меня знатный разнос. Этот прохвост, прибыв в лагерь с опозданием после нашего выдвижения, притащил на двух заводных конях не дополнительный порох или свинец, а мешки с кофейными зернами, копченое сало и отборное вяленое мясо!
Но сейчас, обхватив озябшими пальцами горячую кружку в его хате-каптерке, где он устроил одновременно и склад, и столовую, я был готов простить ему это самоуправство. Эти припасы создавали островок уюта посреди стылой зимы семнадцатого века, и я почти не чувствовал окопных лишений. Глаза, щурясь, лениво привыкали к слепящей белизне снега за окном…
— Ба-бах! Бах! Бах!
Тишину и морозную благодать в клочья разорвал сухой, раскатистый треск мушкетных залпов. Звук пришел с восточной окраины нашей базы. Чашка дрогнула в руке, расплескав темную жидкость.
— Твою же… Доклад, вашу Машу! — выругался я, отшвыривая кружку в сторону.
Я пулей метнулся обратно в избу. Схватил со скамьи тяжелый полушубок, на ходу вдевая руки в рукава. Перевязь с саблей, пистолеты за пояс. Только я потянулся к карабину, как входная дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.
В горницу, без всякого стука и чинных расшаркиваний, вломился Глеб. С его усов капала талая вода, грудь тяжело вздымалась от бега.
— До семи сотен конных шведов! — сходу, рубя слова, выдохнул он причину пальбы на дальней заставе.
Нашли все же… Определили наше месторасположение и пришли поквитаться. Что ж… И такое развитие событий предполагали.
— Действуем согласно плану! — бросил я, сгребая со стола тяжелый цилиндр ракетницы — мое личное изобретение для этого времени.
Выскочив во двор, я вскинул руку и нажал спуск. С шипением красная комета вспорола серое небо и рассыпалась ослепительными искрами. Этот сигнал означал одно: всем отрядам, ушедшим на заготовку дров, на охоту в леса или на подледную рыбалку, всей хозяйственной обслуге — немедленно бросать всё и стягиваться к лагерю! А заодно этот сполох должен был подстегнуть тех, кто уже возвращался с задания — увидеть сигнал и пришпорить коней.