Великий реформатор (СИ)

Вчера мы смогли подобраться к городу с западной стороны, и я видел этот ад в подзорную трубу. Видел, как изможденные мужчины пытались строить жалкие шалаши из гнилых досок, принесенных с развалин. Как матери прятали плачущих детей в эти продуваемые всеми ветрами щели. Видел, как обезумевшие от голода, холода и невыносимых условий люди дрались насмерть за кусок трухлявого бревна, чтобы поддержать гаснущий огонь.
  
И вот сейчас сытый, закутанный в дорогие меха шведский фельдмаршал ехал посмотреть на дело своих рук. Насладиться властью.
— Ну что, ваше превосходительство, ощипаем петушка? — с нетерпением, хищно прищурившись, шепнул Глеб. В его голосе звенела тщательно сдерживаемая ярость.
— Ты даже не представляешь, как правильно его назвал, — сказал я.
Я быстро оценил диспозицию. От нашей позиции, где мы буквально вмерзли в снег, до цели было сто пятьдесят метров. Для гладкоствольных мушкетов — дистанция недосягаемая. Для наших нарезных штуцеров — идеальная рабочая дальность. Пути отхода продуманы: за холмом, в густом ельнике, нас дожидались коноводы со свежими лошадьми. Триста метров рывка по глубокому снегу, прыжок в седло — и ищи ветра в поле.
Господи, как же мне хотелось взять этого Горна живьем! Перекинуть его, связанного как куль, через седло, привезти в ставку и бросить к ногам Петра. Но суровая реальность диктовала свои правила. Рисковать полусотней уникальных бойцов ради призрачного шанса прорваться сквозь охрану и захватить командующего я не имел права.
— Работаем! — коротко, отсекая все сомнения, бросил я.
Глеб молча поднял руку в белой рукавице. За спиной не раздалось ни звука, но я кожей почувствовал, как полусотня лучших русских стрелков замерла, вжимаясь прикладами в плечи. Пятьдесят новейших нарезных стволов. Пятьдесят уникальных конусных пуль, способных пробить кирасу навылет.
Первый выстрел, по праву командира, был моим.
Я сдвинул подзорную трубу и припал щекой к холодному дереву ложе. В прорезь прицела поймал, вышагивающего в авангарде кавалькады, офицера. На долю секунды я замешкался, отчаянно пытаясь выцелить в этой массе всадников самого Горна. Но шведы свою работу знали: высокие крупы коней и широкие спины кирасиров закрывали фельдмаршала сплошной движущейся стеной. Никакой возможности гарантированно всадить пулю, или хотя бы зацепить Горна, не было.
Я выдохнул облачко пара. Марка прицела легла точно на перекрестье ремней на груди переднего офицера.
— Бах! — я плавно выжал тугой спусковой крючок.
Тяжелый приклад ударил в плечо. И в ту же секунду, прежде чем моя пуля успела выбить кровавую пыль из шведского камзола, заросли кустов с налипших на них снегом позади меня взорвались слитным громовым раскатом.
Это был идеальный залп. Мои парни умели грамотно распределять цели. Русские конусные пули не летели слепым роем в одну точку. Как метко заметил мой адъютант — каждому заморскому петуху достался свой персональный свинцовый подарок, чтобы перышки выдернуть.
На дистанции в полторы сотни метров эффект был чудовищным. Словно невидимая гигантская коса прошлась по шведскому отряду. Почти два десятка элитных кавалеристов, гордость шведской короны, были мгновенно выбиты из седел. Лошади, храпя и брызгая пеной, вставали на дыбы, топча копытами бьющиеся в агонии тела своих седоков. Снег окрасился багровым.
Место лежки окутало густым пороховым дымом, но работа не остановилась ни на секунду. Тут же, без единой команды, застучали шомпола — начался быстрый, доведенный до автоматизма процесс перезарядки штуцеров. План был прост: еще по одному залпу — и стремительный отход. Прикрывать нас оставался десяток бойцов, которые в первой фазе не стреляли, сберегая заряженные стволы на случай внезапной контратаки.
Сквозь редеющий дым я увидел результат. Охрана, прикрывавшая Горна, перестала существовать. Образовалась кровавая брешь, и на несколько секунд фигура фельдмаршала оказалась абсолютно беззащитной.
Как и было оговорено заранее, два лучших стрелка, оставивших свои заряды именно для этого момента, тут же выстрелили в сторону командующего.
Два сухих щелчка слились в один. Горн дернулся в седле.
— Мимо! — с глухим огорчением, едва не ломая шомпол, рыкнул я, загоняя пулю в ствол своей винтовки.
Шведский «доблестный» полководец, презрев все законы офицерской чести, банально праздновал труса. Вместо того чтобы попытаться организовать остатки охраны, он с диким воплем развернул коня. Швед нещадно нахлестывал бедное животное шпицрутеном, вонзая шпоры в бока, лишь бы быстрее убраться из-под смертоносного русского огня обратно под защиту крепостных ворот.
Я закончил перезарядку. Вскинул штуцер к плечу, лихорадочно ведя тяжелым стволом вслед убегающему Горну.
Цель была архисложной. Дистанция стремительно росла. Конь фельдмаршала шел рваным, паническим галопом, кидая седока из стороны в сторону. К тому же швед уходил от нас почти под прямым углом, подставляя лишь узкий профиль. Это катастрофически уменьшало шансы на точный выстрел. Даже если взять идеальное упреждение и каким-то чудом прошить пространство между крупом лошади и лукой седла, в лучшем случае я мог лишь вскользь задеть его плечо или руку.
Но не выстрелить я не мог. Кровь замерзающих на посаде людей требовала хоть какого-то возмездия. Я задержал дыхание, ловя в прорезь прицела мечущуюся на белом снегу черную фигуру, взял огромное упреждение и плавно потянул спуск.
Взгляд через оптику скрадывал расстояние, выхватывая малейшие детали. Броня на ублюдке сидела как влитая, подогнанная явно не дешевым мастером. Позер! Наплечники плотно прилегали к защитному воротнику-горжету, не оставляя шее ни единого шанса на шальную пулю. Кираса… тяжелая, поблескивающая сталью.
Этот гад упаковался так, словно собирался жить вечно. Мой калибр, конечно, не горох, но под таким углом и на такой дистанции вероятность рикошета от изогнутой стальной пластины стремилась к абсолюту. Ковырять эту бронированную скорлупу в поисках уязвимого сочленения — непростительная роскошь. У меня просто не было на это ни времени, ни права на ошибку.
Взгляд невольно скользнул ниже. Лошади…
Веками люди увлеченно, с каким-то извращенным вдохновением режут друг другу глотки. Делят власть, перекраивают границы, тешат свои гнилые амбиции, прикрываясь высокими идеями или приказами. А расплачиваются за это скотство животные. Бессловесные, верные, ни в чем не повинные создания, брошенные в топку чужого безумия.
Я смотрел на мощную, грациозную грудь гнедого жеребца, с силой рассекающего плотный воздух. Искренне, до зубовного скрежета жаль.
Но на войне вся эта сентиментальная шелуха слетает моментально, обнажая жестокую, голую суть выживания. Когда на кону твоя собственная жизнь, огромное, покрытое взмыленной шерстью туловище скакуна перестает быть живым существом. Оно неумолимо превращается в мишень. В единственно верную, габаритную и смертельно уязвимую цель. Всадник надежно закрыт сталью, но его конь — это просто гора пульсирующего, ничем не защищенного мяса.
Я заставил себя отключить эмоции, загоняя жалость на самое дно сознания. Плавно, миллиметр за миллиметром, повел раскаленным стволом, сопровождая скачущую массу. Никаких сухих математических расчетов в голове, никаких вычислений баллистики, деривации или поправок на ветер. Сейчас это работало не так. Только голый инстинкт. Чутье хищника, слившегося со своим оружием в единый механизм.
Мир сузился до размеров перекрестия в окуляре. Сердцебиение замедлилось, растягивая секунды в тягучую вечность. Я взял небольшое упреждение. Марка прицела легла в пустоту, чуть впереди тяжело вздымающейся конской груди. Я знал, чувствовал нутром, что через долю секунды он сам вбежит под мою пулю.
  
Полувыдох. Задержка дыхания. Палец мягко, выбирая свободный ход, нажал на спусковой крючок.
Выстрел!
Грохот разорвал плотную ткань реальности, жестоко ударив по барабанным перепонкам. Приклад привычно, коротко и зло толкнул в плечо. Резкий, кислотный запах сгоревшего пороха ожег ноздри, но хлесткий порыв ветра тут же подхватил и разорвал в клочья сизое облако дыма, открывая идеальный обзор.