Великий реформатор (СИ)

Я легко спрыгнул с седла. Скинув перчатку, подошел к пока еще действующей королеве и галантно согнул руку в локте, предлагая ей опереться. Она помедлила секунду, но затем вложила свои пальцы, скрытые дорогой тканью, в мою согнутую руку.
Под скрип снега мы молча отошли в сторонку, подальше от чужих ушей.
Сквозь слои тяжелых, богатых меховых одежд было трудно разглядеть фигуру, но я для себя все равно отметил женскую грацию. Шаг у нее был легким, а осанка безупречной. Для своих лет и после того количества детей, которых она произвела на свет, королева Мария-Казимира оставалась весьма привлекательной женщиной. Скажем так, что, если бы я, прежний, в своей прошлой жизни встретил такую даму, я несомненно ею заинтересовался бы. От нее исходила аура властности, смешанная с тонким ароматом дорогих духов и запахом морозной свежести.
  
Но едва мы оказались вне пределов слышимости Нарушевича, королева резко остановилась. Ее пальцы до боли впились в мой рукав.
— У тебя мой сын, — без вступлений, с места в карьер ошарашила меня дамочка.
Голос ее дрогнул, выдавая за железной королевской маской отчаявшуюся мать.
Я выдержал ее горящий взгляд, ни единым мускулом лица не выдав своего напряжения.
— Нет, ваше величество. У меня есть два сына: Алексей и Петр. А еще вот недавно дочка родилась, — ровно и спокойно ответил я.
Я не собирался уходить в глухую несознанку, округлять глаза или изображать шок. Напротив, внутренне я подобрался, словно пружина. Мой мозг уже лихорадочно просчитывал варианты. Прямо сейчас передо мной разворачивался новый, невероятно опасный вызов. Ведь я не могу отдать своего сына, даже если об этом будет на коленях умолять сама королева, впрочем, которая…
— Ваше Величество, — я выдержал паузу, позволив морозному ветру бросить в наши лица пригоршню колкой снежной пыли. — Может быть, не стоит совершать поступки, которые навредят всем без исключения? Ваше имя будет безвозвратно опорочено. При этом… примите, как данность, но ребенка я вам не отдам. Ни при каких обстоятельствах. Мы просто устроим публичный, грязный скандал на всю Европу, в котором вы будете безжалостно позориться, теряя остатки репутации. А я… надо, так выведу армию, но защищу семью, как Отечество свое и царя.
Я сделал шаг ближе, вторгаясь в ее личное пространство, и заговорил тише, но жестче:
— И главное — ребенку от этого лучше не станет. Алексей уже привык к тем условиям, к тем людям, которые его сейчас окружают. Поверьте, они, мы, окружили его истинной любовью. Захочу ли я рушить его мир? Нет. Если придется, я буду бороться за него до конца. Даже если ради этого мне понадобится объявить личную войну всей Речи Посполитой, то я это сделаю. И рука моя не дрогнет. И сил хватит.
Я замолчал, глядя, как в темных глазах властной женщины стремительно набухает влага.
Я прекрасно понимал эту парадоксальную психологию. Для любой матери зачастую нет более любимого и болезненно желанного ребенка, чем тот, которого она когда-то предала, бросила или чем-либо обделила. Это словно вывернутая наизнанку притча о блудном сыне. Отец прощает вернувшегося оболтуса и устраивает пир, в упор не замечая, как от этой несправедливости страдает другой сын, который всегда был рядом, пахал на земле, ничем не обидел отца, но так и не дождался от него подобной горячей любви и ласки. Бастард, отданный чужим людям ради сохранения короны, теперь стал для нее навязчивой идеей.
— Я должна увидеть своего сына, — глухо, но с железным упрямством произнесла она. Тонкие губы сжались в белую полоску. — Если вы хотите, чтобы эта тайна так и оставалась тайной, я должна регулярно видеться со своим ребенком. Иначе… я не ручаюсь за последствия. Позор? Но кто я сейчас без Яна? И я уже была с позором, когда в первый раз была замужем, потом к Яну пришла. Я не испугаюсь. Но… да, хочу избежать. Ради своих детей.
Я отвернулся, задумчиво разглядывая чернеющую кромку леса, где замерли мои стрелки.
А ведь если отбросить эмоции, ситуация складывалась прелюбопытная. Передо мной стояла польская королева, которая вот-вот — буквально со дня на день, как только сейм изберет нового монарха — навсегда потеряет этот титул. И в нашей исторической реальности она бесславно отправится доживать свои дни во Францию, в каком-то полузабытом, далеко не самом респектабельном шато.
Думаю позволить ей видеться с мальчиком. В конце концов, ее можно было бы представить ему как какую-нибудь дальнюю тетку-иностранку.
— Если вы так отчаянно этого желаете, Ваше Величество, вам придется переехать в Россию, — медленно, чеканя каждое слово, произнес я. И тут же позволил себе короткую, злую усмешку: — Но ведь это невозможно. Даже если вы внезапно решитесь на столь отчаянный шаг, у вас есть законные сыновья. Взрослые мужчины, которые уж точно не захотят бежать в ту самую варварскую страну, с которой всю жизнь яростно боролся их отец и ваш муж. У вас есть дочь…
Дочь… нет, не подойдет она Петру. Мала, сейчас лет восемь. Но не в этом дело. Можно и подождать. Но ведь дочка никто. С такой системой выборности польских королей через дочь претендовать на Польшу не правильно. Так что… нет, другу жену царю подыщем.
Марысенька, как я помнил из историографии, именно так в Польше за глаза называли француженку Марию Казимиру, вскинула подбородок.
— Те из моих сыновей, которые уже достигли самостоятельности, вправе сами выбирать свое будущее, — голос ее окреп, в нем зазвучал холодный политический расчет. — Они могут остаться здесь, в Речи Посполитой. Но, будем откровенны, я не вижу здесь для них никаких перспектив. Страна разорена дотла. Ни один из враждующих магнатских родов так и не уничтожен полностью. Значит, скоро они снова вцепятся друг другу в глотки, пытаясь поделить те жалкие, скудные должности и чины, которые еще остались в государстве. Здесь больше нет места для моих сыновей. А вот в России, возможно, такое место найдется… Или в Священной Римской империи, где сейчас, после страшной бойни под Веной, турки выкосили половину местной аристократии, оставив вакантными сотни титулов и земель.
Я слушал ее и невольно проникался уважением. Марысенька размышляла на удивление здраво и цинично
Однако мне казалось, что прямо сейчас она просто проговаривает это вслух, пытаясь найти для самой себя веские аргументы. Доводы, которые снимут с нее невыносимую тяжесть решения — бросить все и бежать в Россию.
Неужели она действительно решила ради своего внебрачного сына, бастарда, мальчика, которого она, скорее всего, даже ни разу не видела с самого рождения, сорваться с места и уехать в чуждую, холодную, пугающую ее страну?
Этот вопрос я задал ей прямо в лоб, без экивоков.
— Готовы ли вы ради этого всё бросить?
— Да, — не моргнув глазом ответила она. И тут же, словно опытный торговец на рынке, огласила условия: — Готова. Но только если у меня будут твердые гарантии. Если ко мне там будут относиться с должным пиететом и уважением, как подобает статусу вдовствующей польской королевы. Если мне предоставят подобающую усадьбу и достойный дом. Да я куплю. Серебро у меня есть. Я приеду с состоянием. Не бедствую. И… если в вашей России не так беспросветно скучно, как об этом шепчутся в Варшаве, утверждая, что у вас даже нормальных светских приемов никогда не случается!
Последняя фраза прозвучала настолько по-женски нелепо в этой напряженной ситуации, что чуть меня не рассмешила. Светские приемы? Серьезно?
Впрочем… Я быстро сложил в голове исторические факты. А ведь у нее действительно мало чего осталось. Казну покойного Яна Собеского, насколько я знал, ушлые магнаты раздербанили, даже не спросив мнения вдовы. Но это же когда есть с чем сравнивать. Да на ней прямо сейчас столько золота, меха, что за эти деньги можно в России открыть не самую маленькую мануфактуру.
  
Но роскошные дворцы и замки, которые занимала королевская чета, принадлежали скорее государству, чем лично королю, и теперь из них придется съехать. Истерзанная войной Польша больше не намерена была кормить ни саму Марысеньку, ни весь тот выводок детей и многочисленных французских родственников, что висели на ее шее.