Он сделал все, что мог. «Я 11-17». Ответная операция.

Владимир Субботин среди людей, заполнивших рынок, производил впечатление преуспевающего коммерсанта. Хорошо сшитое черное осеннее пальто, такая же шляпа, кожаные перчатки, во рту — дорогая английская трубка «Бриош», в руке — массивная трость с ручкой из слоновой кости. Он стоял на одном месте, словно давая всем понять, что он свой товар искать не собирается, он придет к нему сам. И действительно, возле Субботина то и дело останавливались спекулянты.
  
— Имею отрез английского сукна.
— Предлагаю французское белье.
Субботин не удостаивал спекулянтов даже взглядом, только чуть заметно отрицательно поводил головой. Он терпеливо ждал то, что ему было нужно…
Владимир Субботин пришел в разведку несколько необычным путем. В начале сорок второго года он добровольцем ушел на фронт. Тогда ему не было и семнадцати лет, но все думали, что ему больше. Он был рослый и крепкий паренек. Через три дня после прибытия на фронт зимним метельным утром он участвовал в своем первом бою. Он ничего еще не понимал, просто с тяжелой винтовкой в руках бежал вместе со всеми по рыхлому снегу, бежал, ничего не видя, не слыша… и вдруг все пропало. Очнулся в немецком госпитале.
Как только рана чуть зажила, Субботина перевели в лагерь для военнопленных. Это был лагерь этапный — подолгу здесь не задерживались. Не дожидаясь отправки, Субботин ночью задушил часового и, прихватив его автомат, бежал.
Неделю он плутал по лесам и болотам белорусского Полесья, пока не попал в расположение партизанского отряда. Когда командир отряда узнал, что Субботин прилично владеет немецким языком, было решено поручить ему очень рискованное специальное задание.
Субботин явился в гитлеровскую комендатуру города Орши под видом дезертира, разуверившегося в советской власти и желающего служить немцам и их новому порядку. Вскоре он стал переводчиком при комендатуре. Эта доверчивость гитлеровцев стоила им дорого: партизаны были осведомлены обо всем, что делается в стане врага, и соответственно этому строили свои боевые операции.
Между тем Субботин вел себя так хитро и умно, что доверие к нему со стороны немецкого начальства ни разу не поколебалось. Больше того, в конце сорок третьего года ему дали весьма ответственное поручение. Субботин был послан в Польшу и Германию по лагерям, где содержались белорусы. Он должен был помогать гитлеровским вербовщикам создавать из пленных воинские подразделения для борьбы против Советской Армии. И тут Субботин в глазах гитлеровцев проявил себя с наилучшей стороны. В каждом лагере, в результате его работы, среди пленных всегда находился десяток-другой «добровольцев». Но все эти «добровольцы», очутившись на фронте, немедленно переходили к своим. Так Субботин спас и вернул Советской Армии сотни солдат…
И только в середине сорок четвертого года гитлеровцы почуяли неладное. Субботин обнаружил, что за ним следят. Видимо, гитлеровцы хотели сначала установить его связи, а потом уже схватить его. Это и спасло Субботину жизнь. Он бежал…
Три недели Субботин по ночам пробирался на восток, пока на территории Польши его не спрятал учитель. Прожив почти три месяца в подвале учительского дома, Субботин установил связь с местными патриотами и ушел в польский партизанский отряд, где и воевал до прихода советских войск.
С этого времени Субботин и связан с разведывательной работой.
…В проезде между развалинами остановился «виллис». С машины соскочил американский офицер. Он оставил шоферу свою фуражку, поднял воротник плаща (на этом его маскировка под штатского окончилась) и направился к рынку.
Вот только когда Субботин покинул свое место и встал так, что американец непременно должен был пройти мимо него. Как только офицер поравнялся с ним, Субботин тихо произнес по-немецки:
— Интересуюсь оптовыми сделками.
Американец вздрогнул, как боевой конь при звуке трубы, и остановился рядом с Субботиным.
— Что именно? — спросил он на плохом немецком языке.
— Отойдемте в сторону, — по-английски произнес Субботин и медленно пошел к развалинам.
Американец послушно шел за ним. Они присели на обломок кирпичной стены и начали деловой разговор.
— Я интересуюсь только оптовой сделкой.
— Что, что именно? — нетерпеливо спросил американец.
— Дешевые часы, чулки и многое другое, но обязательно крупной партией.
— Часы могу предложить сейчас, полдюжины…
— Это не мой масштаб. Сотня — вот это да! И именно дешевые, но цену за них вы получите приличную.
— Не понимаю.
— Все очень просто. Я веду дела в Восточном Берлине. Имею дело с советскими офицерами. Платят огромные деньги за дрянь.
— Восточными марками?
— С вами я могу рассчитаться западными.
— Желательно восточными.
— Можно и так…
Разговор завершился тем, что Субботин все-таки купил те часы, которые имел американец. Мало того, он заплатил такую цену, какая американцу и не снилась в ночь перед тем, как он отправился делать свой бизнес.
  
9
 
Клуб прессы в Западном Берлине помещался на верхних этажах довольно высокого дома. Надземная железная дорога проходила вровень с окнами клубного бара, В разноязыкий гомон, подкрашенный вкрадчивыми звуками пианино, то и дело врывался грохот проносившихся по эстакаде поездов. У журналистов была такая игра: если сидящие за столом не хотели слушать какого-нибудь своего коллегу — когда он рассказывал старые новости или плел неинтересное, — они хором кричали: «Где поезд?»
И почти всегда тут же, заглушая все, грохотал пролетающий поезд. А о болтающем чепуху говорили: «Типичная надземка».
Павел Рычагов присел за столик, за которым сидели два молодых журналиста.
— Если не ошибаюсь, французы? — спросил Рычагов на хорошем французском языке.
— Они, — холодно ответил один из французов.
— Помогите своей младшей сестренке — Бельгии, — словно не замечая его недовольства, сказал Рычагов. — Я только что из Брюсселя. Приехал на три дня. Нужна хоть маленькая, но сенсация. Моя газета горит.
— За этим дело не станет. Берлин — город сенсаций.
— Коллеги дорогие, одну маленькую, в кредит! — Рычагов по-нищенски протянул руку.
Французы есть французы. Они любят веселых, открытых людей. Рычагов им сразу понравился, и вот за столом уже идет непринужденный разговор.
— Нет, сестричка, у нас ты сенсации не получишь. И запомни: Берлин — город надоевших сенсаций. Сами вот сидим и обсуждаем, чем бы удивить старушку Францию.
— Хоть что-нибудь… Горит газета.
— Тоже, сестричка, не новость. Мы от своих шефов получаем по две истерических телеграммы в день. Требуют ежедневно двести строк на первую полосу об ужасах жизни в Восточном Берлине. Наимоднейшая тема! А народ, читая это, плюется.
— Может, вы передаете неинтересно? — спросил Рычагов.
Французы переглянулись и расхохотались.
— Сестричка, — погрозил один из них пальцем, — ты или наивна, или хитришь…
— Не понимаю… — Рычагов пожал плечами. — Ведь там, на Востоке, действительно жестокая диктатура русских.
Журналисты снова переглянулись, но уже не рассмеялись. Один из них спросил:
— Ты, сестричка, случайно, не ведешь в своей газете свадебную хронику?.. Но-но, только не надо сердиться! Ты же не знаешь, что такое политика. А она, сестричка, путаное и, в общем, нечистое дело. Ты говоришь — там диктатура русских. А тут что, по-твоему? Райские кущи, населенные поющими ангелами?
  
— Во всяком случае, — угрюмо сказал Рычагов, — здесь я вижу жизнь, к какой привык дома. А там — порядки, привезенные из красной Москвы.
— А ты, сестричка, спроси на досуге у самих немцев: какие порядки им больше нравятся?.. Не понимаешь? А знаешь про наш верный корреспондентский барометр? Чем настойчивей твой, шеф требует от тебя поносить какую-нибудь страну, тем, значит, в той стране жизнь лучше, чем в той, где печатается твоя газета. Ну, а про русских… — Француз махнул рукой. — Тут пиши только плохо — никогда не ошибешься. Особенно сейчас, когда наш милый западный мир делает здесь в Германии глупость за глупостью.