Он сделал все, что мог. «Я 11-17». Ответная операция.

— Я знаю, где продаются голуби декоративных пород.
Мы пожали друг другу руки.
— Идемте, — сказал связной.
Мы пересекли площадь и вошли в узкую, кривую улочку старого города.
— До меня вы встретили товарища? — спросил я.
— Он не пришел.
Я даже остановился.
— Как — не пришел?
— Так — не пришел. Очевидно, с ним что-то случилось. И, может быть, очень плохое. Наши люди пытаются разузнать.
  
Мне стало холодно — неужели Иван Иванович схвачен? Не хотелось в это верить. Но что же тогда могло помешать ему прийти на явку? Только какой-нибудь нелепый случай. Именно за это объяснение я и ухватился, чтобы не думать ни о чем другом.
Через ворота, такие маленькие, что в них не могла бы въехать и малолитражка, мы прошли в квадратный тесный дворик, вымощенный каменными плитами. У двери, украшенной художественной поковкой, связной нажал кнопку звонка. Дверь тотчас отворилась. По железной гремящей лестнице мы поднялись на второй этаж и вошли в маленькую, по-мещански обставленную квартирку.
В столовой, наполовину заполненной старинным пузатым буфетом, у круглого стола сидели двое мужчин. Перед ними стояли откупоренная бутылка вина и три бокала. Мы поздоровались. Я сел к столу. Связной из столовой вышел. Мне придвинули бокал и налили в него вина.
— С благополучным прибытием! — Мужчина с острым лицом и орлиным носом улыбнулся и пригубил бокал.
— Что случилось с моим предшественником? — не дотрагиваясь до бокала, спросил я.
— Очевидно, попал в гестапо. Окончательное подтверждение будет завтра вечером.
— С кем я разговариваю? Вы руководитель организации?
— Так и есть, — последовал ответ. — Я руководитель, кличка «товарищ Петер», а это мой заместитель — «товарищ Ян». — Человек с орлиным носом говорил по-русски с отчетливым акцентом прибалтийца.
Я припомнил все, что должен был сказать, и спросил:
— Не появился ли в вашей организации примерно месяц назад человек со следующими приметами: рост средний, возраст сорок — сорок два года, по национальности литовец, широколицый. Возможно, носит усы. Волосы чуть рыжеватые, глаза серые. Главная мета — на спине под левой лопаткой крупная родинка со следами попыток вывести ее. У него должны быть две биографические версии. Обе подтверждаются документами. По первой он постоянно жил в Латвии, был в партизанском отряде, действовавшем в Латгалии, бежал из Латвии в Литву после разгрома отряда карателями. Прилично говорит по-русски. Другая версия…
— Одну минуту, — тревожно сказал товарищ Петер, — у нас есть такой человек.
— Он провокатор.
Товарищ Петер даже привстал:
— Не может этого быть!
— Абсолютно точно. Он подготовлен и заслан к вам гестапо. Москва получила не подлежащие сомнению сведения из Берлина. Что сходится — приметы или версия?
— И то и другое.
— Родинка?
— Этого мы не могли видеть.
— Для абсолютной уверенности надо увидеть и это.
— Все остальное сходится. Невероятно! — Товарищ Петер нервно закурил.
Я сказал, что в гестапо работают не дураки и с этим нужно считаться. Потом спросил, много ли известно провокатору об организации.
— Он знает свою тройку, в которой действует, — ответил товарищ Петер, — знает меня и товарища Яна. Мы с ним, естественно, беседовали сразу после его появления.
Я сказал, что Москва рекомендует установить, как провокатор нашел ход в организацию.
Товарищ Петер и товарищ Ян переглянулись.
— Установить нетрудно, — покачивая головой, сказал товарищ Ян. — Его ввел в организацию Эльгисонис. Он его рекомендовал, ручался за него.
— Значит, он провокатор номер второй, — сказал я.
— Он десять дней назад убит при довольно смутных обстоятельствах, — сказал товарищ Петер. — Но теперь эти обстоятельства проясняются, — видимо, его, как лишнего свидетеля, устранили гестаповцы. Да, да, а он стал их человеком после ареста зимой и довольно фантастического побега из тюремной машины.
— Тройка, в которой действует провокатор, важная? — спросил я.
— У нас все важные.
— Где он сейчас?
— Минувшей ночью его тройка должна была взорвать восстановленную немцами мельницу. Взрыва не произошло. Сегодня в двадцать часов у него явка с моим связным.
— Где?
— На одной из наших квартир.
— Можно его там задержать, осмотреть и, если надо, ликвидировать?
— Можно. Это отдельный домик на окраине. Хозяин домика врач, наш человек, его можно посвятить во все. Мне самому нужно там быть?
— Ни в коем случае, товарищ Петер. Там буду я и ваш связной. Врач абсолютно надежный? Тогда пусть где-нибудь поблизости находится и он. Вы меня представите ему как нового связного.
— Все ясно.
…В домик врача меня привезли в санитарном автобусе. Наверное, водитель этой машины связан с организацией. Автобус въехал во двор и задним ходом подкатил вплотную к крыльцу. Скрываемый со стороны улицы дверцей автобуса, я прошел в дом, и машина тотчас уехала.
Врач оказался совсем молодым человеком, примерно моим ровесником, только ростом он был повыше и скроен покрепче. По-русски он говорил плохо, и мы сразу перешли на немецкий язык.
Я рассказал ему, что должно произойти вечером в его доме. Он побледнел.
— Ведь он уже второй раз приходит на явку в мой дом.
— Второй и последний, если вообще придет. Но так или иначе, дом этот вам придется покинуть.
— Только бы пришел… — сквозь сжатые зубы произнес врач.
Я объяснил ему, в чем его роль.
Мы осмотрели дом. Врач показал мне столовую, где обычно происходили явочные встречи. Окна ее выходили на улицу, и, хотя они плотно закрывались внутренними ставнями, я все же решил перенести явку в спальню, единственное окно которой выходило в сад. Кровать оттуда убрали, а из столовой принесли стол и три стула.
Время было еще раннее. Врач приготовил кофе, и мы на кухне мирно толковали о чем придется.
Начало смеркаться. Я попросил врача незаметно понаблюдать за улицей — нет ли там чего-нибудь подозрительного, — а сам стал продумывать, как получше провести эту нелегкую операцию. Продумал все вплоть до того, как поставить настольную лампу и как наклонить ее абажур. За этим занятием я старался подавить волнение, которое подступало к сердцу.
И вот наконец настал час операции. Пришел связной. Он во все уже был посвящен, и мне осталось только сказать ему, какой помощи я от него жду. По всему было видно, что это опытный человек. Он дал мне несколько дельных советов, и мы вдвоем, если можно так сказать, прорепетировали свои действия.
Ровно в восемь пришел тот, кого мы ждали. Его встретил связной. Из комнаты я слышал, как они весело разговаривали о чем-то в передней. Но вот дверь отворилась, и я увидел его. Он удивленно оглянулся на связного.
— Знакомьтесь, — сказал связной. — Теперь вы будете встречаться с ним, его зовут Михаил.
Мы обменялись рукопожатием, и я пододвинул ему стул, сев на который он оказался в узком пространстве между столом и стеной.
— Ну, как идут дела? — спросил я по-русски, стараясь говорить как можно непринужденнее.
— Сегодня ночью шли плохо, — угрюмо ответил он и замолчал.
Я смотрел на него, и в ушах у меня звучали слова описания примет провокатора, заученные мною, как стихи. Все сходилось.
— Я пойду к доктору, кофе сварю, — сказал связной и вышел из комнаты, не совсем плотно прикрыв за собой дверь.
Провокатор кивнул головой на дверь:
— Он, кажется, не закрыл?
Я махнул рукой:
— Ничего, тут все свои. — Волнение, сковывавшее меня в первую минуту, стало проходить, я совершенно спокойно спросил: — Как было сегодня на мельнице?
Он грустно покачал головой:
— Не повезло. Мины установили, а часовой механизм подключить не успели, подвел третий исполнитель — замешкался. А в это время у корпуса, где мы действовали, появился сторож с собакой, и пришлось бежать.
  
— Повторить операцию можно?
— Конечно, — обрадованно произнес он. — Ведь самое трудоемкое уже сделано: мины установлены.