Он сделал все, что мог. «Я 11-17». Ответная операция.

Что же это со мной? Неужели плен?
Начало светать. В темени, словно при проявлении фотопленки, медленно проступили зарешеченные окна. Я осмотрелся. Рядом со мной ничком лежал какой-то человек, из-под него растекалась лужа крови. Я снова окликнул его, он не отозвался.
Судя по всему, нас заперли в помещении, которое когда-то было магазином. К стенке с полками сдвинут прилавок, на котором грудой до потолка навалены ящики из-под хозяйственного мыла. Надписи на ящиках наши, русские. В углу лежала железная бочка, в которую был вставлен заржавленный ручной насос.
  
За обитой жестью дверью послышались голоса и топот ног. Залязгало железо. Дверь открылась, и в помещение вошли трое — два немца в форме и один штатский. 
Они подошли к тому, который лежал ничком, перевернули его на спину. Один из гитлеровцев сказал:
— Готов…
И они снова перевернули его лицом вниз.
Даже в эту минуту я еще не сознавал всего ужаса своего положения. У меня было такое состояние, будто все это происходит не со мной и я с любопытством и немного со страхом наблюдаю за происходящим. Гитлеровцы подошли ко мне.
— Этот жив. — Склонившийся ко мне гитлеровец выпрямился и по-немецки спросил, говорю ли я на их языке.
Я промолчал.
Тогда он обратился к штатскому:
— Чего спишь? Приступай к делу! Поднимай его!
Штатский приблизился ко мне и чуть наклонился. Я увидел его бледное, как мел, лицо и испуганные глаза.
— Вам приказывают встать, — сказал он извиняющимся тоном и чуть картавя на букву «р».
Я сказал, что без помощи встать не могу. Штатский — это был, видимо, переводчик — сказал немцам, что надо развязать мне ноги.
— Ну и развяжи.
Переводчик долго и неумело развязывал веревки, а потом помог мне встать, но я тут же сел на пол — ноги так затекли, что стоять я не мог.
Гитлеровец засмеялся:
— У него от страха ноги подкашиваются.
Переводчик снова стал помогать мне подняться, но я его отстранил и встал сам. Один из гитлеровцев подошел ко мне.
— Выходи! — приказал он по-немецки.
Я не двинулся. Штатский перевел:
— Вам приказано выйти.
Делая первый шаг, я заметил, как оба немца вынули пистолеты, и решил, что они сейчас меня пристрелят. И странно — не было никакого страха смерти.
Но выстрела не последовало.
Меня вели по какому-то маленькому городку. Нигде ни души, только наша процессия, движущаяся посреди улицы. Впереди шагает, размахивая пистолетом, немец, что повыше ростом. За ним плетусь, спотыкаясь, я, и рядом со мной — переводчик. Второй гитлеровец замыкает процессию. Немцы громко переговариваются:
— Хорошо, Отто, что мы с тобой прибыли на станцию с опозданием.
— Надо благодарить нашего лейтенанта: он больше часа пытался связаться со станцией по телефону.
— Лейтенант у нас мудрец! Ты Гашке знал?
— Конечно. Я с ним из Лейпцига ехал сюда в одном эшелоне.
— Из его головы партизаны сделали яйцо всмятку.
— Я говорил лейтенанту, что второй до утра не протянет, надо было допрашивать вчера.
— Лейтенант, наверное, и тут мудрил, за ночь выяснял, кого будут припекать за потерю станции. Он-то знает, как вести это дело, если за станцию отвечал майор Брант.
— Ну и что же?
— Болтают же, что этот Брант чуть ли не племянник Браухича. А тогда нашему лейтенанту выгодно доложить, что на станцию напала целая дивизия партизан с танками.
— А ведь есть слух, будто Браухич в последнее время не очень-то в почете у фюрера.
— Все может быть. Ну, а тогда лейтенант напишет, что на станцию напали три партизана с топорами.
Оба гитлеровца всласть посмеялись и потом несколько минут шли молча. Затем опять заговорили:
— А этот производит впечатление интеллигентного человека, верно?
— Эти интеллигенты из леса у меня никакой симпатии не вызывают.
— Удивительное дело: в третий раз я попадаю в такую кашу, а живого партизана вижу впервые. Обычно на месте остаются только мертвые.
— Они воюют насмерть.
— Интересно, что сделают с этим?
— «…и хладный труп его земле предали на утешение червям…»
(Интересно, откуда эти строчки, продекламированные немцем?)
Мы подошли к двухэтажному каменному дому, стоявшему на взгорке, откуда были видны маленькая речка, мост и цветущие сады на том берегу.
Гитлеровец, переводчик и я остановились в узком темном коридоре. Другой солдат зашел в комнату, на двери которой было написано по-русски и по-немецки: 
 
«Комендант». 
 
И теперь я еще не осознавал полностью того ужасного факта, что я в плену и что со мной может произойти все самое страшное. У меня было какое-то состояние полусна, и я по-прежнему наблюдал за всем как бы зрением другого человека, который хоть и близок мне, но все же мной не является.
Гитлеровец подтолкнул меня в спину. Я увидел, что дверь с надписью «Комендант» распахнута и на пороге стоит тот, другой немец.
— Скорей, скорей! — кричал он, взмахивая рукой с пистолетом.
Я вошел в маленький кабинет, где, кроме письменного стола, не было никакой мебели. За столом сидел огненно-рыжий офицер, по нашивкам — лейтенант. Возможно, что это и есть тот самый лейтенант, которого мои конвойные именовали мудрецом.
Переводчик стал к стене, вытянул руки по швам. Оба конвойных остались возле двери.
Рыжий лейтенант долго смотрел на меня, потом встал из-за стола и подошел ко мне вплотную:
— Партизан?
И, хотя это было понятно без перевода, штатский быстро проговорил:
— Господин лейтенант спрашивает — вы партизан?
Я молчал. Лейтенант снизу вверх ударил меня в подбородок. У меня померкло в глазах, и я чуть не упал. Лейтенант посмотрел на свой кулак. На сгибе третьего, именно третьего, пальца у него растекалась кровавая ссадина. Он злобно глянул на меня, вернулся к столу и, вынув из кармана носовой платок, замотал им разбитый палец. У меня ныла правая сторона подбородка. Я прижал подбородок к груди — на рубашке растеклось пятно крови.
— Мы будем говорить или молча пойдем на виселицу? — деловито спросил лейтенант.
Переводчик торопливо и неточно перевел:
— Лейтенант приказывает отвечать под страхом смертной казни.
Я кивнул переводчику, дескать, «все понятно», и продолжал молчать.
— Сколько партизан участвовало в нападении на станцию? — повысив голос, спросил лейтенант.
Пока штатский переводил вопрос, я вспомнил разговор конвойных и, не сдержав улыбки, ответил вопросом:
— Какое количество устроит лейтенанта? Большое или малое?
Переводчик смотрел на меня испуганно и моего, вопроса не переводил.
Лейтенант стукнул кулаком по столу:
— Перевод! Быстро!
Штатский, путаясь, подыскивая слова, перевел мой вопрос так:
— Он отвечает двойственно, в том смысле, что партизан могло быть много, но могло быть и мало.
Выслушав это, лейтенант усмехнулся:
— Пусть он помнит, что насчет виселицы двойственная перспектива его не ожидает.
— Вас повесят, — кратко перевел переводчик.
Я кивнул головой — мол, и это мне ясно.
Лейтенант вынул из стола карту и, расстелив ее на столе, сделал мне знак подойти.
— Вот станция. — Лейтенант отточенным карандашом показал на карте черный кружок на скрещении двух железных дорог. — Где партизаны?
— Не знаю, — ответил я, не ожидая перевода вопроса.
— Где партизаны? — бешено заорал лейтенант.
Я молчал. Тогда он схватил лежавший на окне стек и начал хлестать меня, норовя попасть по лицу. Руки мои были по-прежнему скручены за спиной, и увертываться от ударов было нелегко. Сперва я ощущал боль, а потом она стала непрерывной и точно наполнила все мое тело.
  
Лейтенант устал. Он брезгливо швырнул стек, вытер рукавом вспотевший лоб.
— Будет он говорить, где партизаны?
Сквозь звон в ушах я услышал перевод вопроса и ответил: