Он сделал все, что мог. «Я 11-17». Ответная операция.

Получилось нечто вроде парадного смотра. К вылезшему из машины Гарцу подошел Субботин:
— Проводится последнее занятие. Подгонка снаряжения.
Гарц подошел к шеренге:
— Здравствуйте, господа…
— Здравствуйте, мистер! — вразнобой ответили курсанты.
Субботин сделал еще один снимок: Гарц перед строем курсантов. Этот снимок очень пригодится, когда Гарц и другие начнут уверять мир, будто посылка диверсантов в Советский Союз — чисто внутреннее дело русских…
  
— Я приехал, чтобы проводить вас в путь, — продолжал Гарц. — Вы должны знать, что с момента старта самолетов у меня будет только одна обязанность: держать связь с вами, а после выполнения вами задания обеспечить ваше возвращение сюда. Для нас незыблем простой принцип: каждое сделанное дело заслуживает благодарности. Я не могу сказать, что вам предстоит дело легкое. Но я не могу и сказать, что оно невыполнимое. Особенно, когда я знаю, какая колоссальная техническая мощь мобилизована, чтобы помочь вам и в деле и чтобы благополучно вернуться на Запад. И все же… все мы понимаем, что лично ваша заслуга в выполнении заданий будет весьма значительна. Достойной будет и благодарность. Дело, на которое вы идете, может вам стоить жизни, если вы совершите промах, ошибку. Но оно и обеспечит вам всю вашу дальнейшую жизнь после возвращения. Я хочу, чтобы вы это знали и всегда помнили. Вот на днях возвращается ваш товарищ по школе мистер Барков, блестяще выполнивший очень трудное задание. В отношении его я получил очень простой приказ: предложить Баркову обеспеченную жизнь в любой стране по его выбору. Будут в свое время получены такие же приказы и о вас… Последнее. Всегда помните: вы не просто солдаты, вы солдаты политики. Великой освободительной политики, от грядущей победы которой зависит судьба и вашей великой родины. Желаю вам успеха…
Гарц спросил, нет ли к нему вопросов. Отозвался один Константин Ганецкий.
— Можно ли, — спросил он, — в случае крайней необходимости просить защиты у вашего посольства в России?
— Ни в коем случае! — мгновенно и со злостью ответил Гарц.
Курсанты продолжали заниматься подгонкой снаряжения, а Гарц, позвав Субботина, направился в домик. Субботин шел за ним, думая о двух вещах: неужели Гарц сказал о возвращении Баркова правду? Почему в его речи было так мало политики?
В комнате Субботина Гарц сел к столу и задумался. Лицо у него было рассерженное. Субботин стоял возле двери.
— Как вам понравился вопрос вашего курсанта? — спросил наконец Гарц.
— Вопрос глупый, — пожал плечами Субботин.
— Идиотский! — выкрикнул Гарц. — И он свидетельствует об отсутствии политического понимания своего дела.
— Вы правы… Я, между прочим, недоумеваю, почему вы почти ничего не сказали им о политической сущности операции.
Гарц метнул на Субботина бешеный взгляд:
— «Почему, почему»! Тупоголовые деятели в генеральских мундирах есть всюду! И у нас они есть! Видите ли, новое веяние объявлено! Политика-де для перемещенных — ненадежная гарантия. Главное — деньги, ожидание райской жизни!
— Между тем русские как раз очень склонны именно к политике, это уже в их советских привычках, — сказал Субботин.
— Я тоже так думаю. Ну вот, а в результате у них возникает мысль бежать в посольство. Это же от полного непонимания политической сути операции!
Так Гарц приоткрыл Субботину очень важное обстоятельство: они не верят в политическую преданность перемещенных. Ну что ж, узнать это очень приятно. Теперь о Баркове…
— Я думаю, — сказал Субботин, — что по этой же причине они равнодушно отнеслись и к сообщению о возвращении Баркова.
— А вы не проболтались им о его провале? — быстро спросил Гарц.
— Вы считаете меня дураком?
Гарц помолчал.
— Да, факт: ни на одном лице я не заметил радости по поводу возвращения товарища. У них, очевидно, эта новость может вызвать только одно чувство — зависть.
— Это тоже сильное чувство, — заметил Субботин.
— Возможно. Но не главное же? И мы сами даем основание Москве кричать, что мы засылаем к ним мелких уголовников.
— Хорошо было бы, если бы перед ними выступил сам Барков, — задумчиво сказал Субботин. — Жаль, что он не вернулся чуть раньше.
Гарц насмешливо посмотрел на него:
— Боюсь, что ждать его пришлось бы слишком долго…
— Я думал… — Субботин растерянно запнулся.
— Он думал! — усмехнулся Гарц. — А еще хотите, чтобы я считал вас умным!
Так, все ясно: сообщение Гарца о Баркове было ложью.
— Что будут делать курсанты до вечера? — спросил Гарц.
Субботин посмотрел на часы:
— Сейчас они закончат подгонку снаряжения. Больше не будет никаких занятий. В шестнадцать ноль-ноль прощальный обед. Потом — сон. Подъем — за час до старта. Инструктаж штурмана по карте и вылет.
— Обед нужно провести в непринужденной и даже веселой обстановке. Будет вино и виски. Я уже распорядился.
— Очень хорошо. Я тоже думал об этом. Вы на обеде будете?
— Скорей всего, нет. Пусть за столом будут только русские. Русская речь. Русские привычки. Я их могу стеснить.
— Пожалуй, вы правы.
До обеда Субботин не смог сходить в «Подснежник» — Гарц оставался на аэродроме. Перед самым обедом он вернулся из штаба в домик и застал Субботина сидящим в кругу курсантов на лужайке. Все хотели встать.
— Сидите, сидите! — Гарц жестом подозвал Субботина. — Что у вас происходит?
Субботин улыбнулся:
— Пытаюсь восполнить пробел насчет политики. И знаете, что я вам скажу? Они на удивление хорошо понимают суть своего дела.
Гарц кивнул головой:
— Я приеду к старту.
Субботин вернулся к курсантам, чтобы продолжить с ними весьма важный разговор.
— Да, так какой у вас вопрос, Ганецкий? — спросил он, садясь в кружок.
— Меня интересует, когда все же следует прибегать к яду?
Субботин видел устремленные на него напряженные взгляды.
— Вопрос очень важней… — Субботин помолчал. — Тут главное — не проявить в панике глупую поспешность. Ведь исправить такую ошибку нельзя… — Субботин улыбнулся. — Значит, надо стараться ее не совершить. Прибегнуть к этой мере следует только тогда… — Субботин подчеркивал каждое слово, — когда уже совершенно ясно, что другого выхода нет. Когда совершенно ясно. Понимаете?
Курсанты дружно закивали головой, и в их глазах Субботин увидел нечто похожее на радостное удовлетворение. А он только этого и добивался…
Обед получился невеселым. Даже виски не помогло. Опьяневший больше других Ганецкий вдруг предложил петь советские песни. Стали выяснять, какую песню все помнят.
— Отставить! — строго приказал Субботин. — Не хватало еще, чтобы на аэродроме услышали советские песни!
Курсанты угрюмо молчали или тихо переговаривались о чем-то своем.
— Иван Иванович, а вы давно оттуда? — вдруг спросил Ганецкий.
Субботин усмехнулся:
— Вовремя… Вот так я отвечу…
— Были там с заданием? — не отставал Ганецкий.
— Было и это.
— Как же вы вернулись… — Ганецкий покраснел. — Нет, я хотел спросить: трудно было вернуться?
— Не очень легко, но и не очень трудно.
Последовал вопрос неожиданный:
— А вам не предложили обеспеченную жизнь в любой стране мира?
— Моему текущему счету вы можете позавидовать, — улыбаясь, ответил Субботин. — Но я решил не прекращать работы, пока Россия не будет освобождена от коммунистов.
Курсанты переглянулись почти с откровенным недоверием.
Но вот все разошлись по комнатам. В домике стало тихо. Субботин, запершись у себя, написал краткое шифрованное донесение. Завернул в него вынутую из микрофотокамеры похожую на бельевую пуговицу кассету.
В «Подснежнике» в этот час было еще не многолюдно. Но завзятый пьяница Ганс, конечно, был уже здесь; он сидел за столиком в темном углу ресторанчика. Субботин сел за свободный столик в другом углу, попросил пива и газету. Минут через пятнадцать Ганс покинул свой угол и, пошатываясь, начал обход столиков, прося угостить его пивом. От него отмахивались. Так он дошел до столика Субботина.