Турецкая (не)сказка для русской Золушки (СИ)

Рука нахала ползет по моей ноге, переходит на бедро, сжимает бесстыже.
— Пусти! Что ты несешь⁈
Он хмыкает.
— Не знаешь, для чего папка привез тебя сюда и разрядил в пух и прах, как спелую ягодку, которая так и просится, чтобы ее сорвали⁈
— Пусти, козел! — ярость накатывает на меня ушатом жара, который тут же лишает самоконтроля и чувства самосохранения. Мы на невесть каком этаже. Стоим в зоне, где находиться нельзя. И по сути боремся,
  
Отталкиваю его от себя, безрезультатно.
— Свои грязные мыслишки оставь при себе! Извращенец!
— Ты дура, Мария, я — то как раз не извращенец! — нагло ржет он, — и это не мои мыслишки! А вот старые толстосумы, которым ты сегодня демонстрировала свои прелести на празднике, вполне себе… С теми еще депривациями… Бьюсь об заклад, они уже глотки начали грызть за то, кому достанется дочура Кравцова…
— Мой отец не такой… Он никогда меня не продаст… Иди к чертям, урод… — возмущение царапает горло.
На моменте, когда он нагло ползет от бедра к груди и ее таки успевает сжать, я все же умудряюсь исхитриться и со всей силы засадить ему между ног.
Отпрыгиваю от него, как коза.
— Никогда не смей ко мне прикасаться! — шиплю я злобно, поворачиваясь на него уже в дверях, — я уже говорила тебе! Я тебя к себе на метр не подпущу, урод! Еще раз тронешь — пожалуюсь папе!
— Ты просто дорогая вещь, Пепелина, — усмехается он жестко, глядя мне в глаза, уже успев совладать с собой и выпрямиться, — которая решила почему-то, что имеет право голоса… Даже смешно смотреть на то, как ты веришь в свою силу и свободу…
— Ненавижу… — шепчу я сквозь зубы…
— Наступит день, и я назову тебе твою цену… — продолжает он, — и поверь, твоя реальная цена намного меньше той, что заломил твой папаша… И я куплю тебя. Именно куплю. Речь не о том, чтобы ты стала равной. Ты лишь игрушка — пустышка. Блестящая и бесполезная, как твои идиотские каблуки, на которых ты чуть не улетела и не убилась на входе…
Звук отодвигающегося стула привлекает мое внимание в настоящем.
Я выныриваю из тяжелых воспоминаний и смотрю перед собой.
Кемаль…
Он сидит и в упор смотрит на меня бесстрастным взглядом.
Когда они успели прийти и тут рассесться?
Тут же перевожу глаза на стул слева от него. Красавица-брюнетка, которая тоже смотрит на меня и сочувственно улыбается… От нее не фонит его презрением. Этот контраст — как ледяной душ.
— Познакомься, Мария, — произносит он без приветствия, — это моя невеста Фахрие.
— Фахрие, это Мария. Моя… — когда он делает вот такую вот многозначительную паузу, по телу ползут мурашки, вмиг окуная в тот самый разговор в прошлом, — вернее наша… гостья и Москвы…
В этот самый момент под столом этот козел касается носком своего ботинка моей икры и нагло ведет вверх, пока я не одергиваю ногу.
Впервые со дня смерти папы я чувствую что-то еще кроме бесконечной скорби. И это реальный страх того, что он близко от своих жутких обещаний.
А когда после ужина Керим — ага просит меня задержаться и пройти с ним в кабинет для разговора, я и вовсе понимаю, что ничего хорошего от этого общения ждать не придется.
— Мария, без лишних прелюдий, — произносит Керим Демир, — скажу прямо, ситуация с твоим наследством патовая. Чтобы пресечь преследование тебя со стороны людей, убивших твоего отца, мы сделали тебе поддельные документы. Формально ты не можешь претендовать на наследство, а если объявишься и попытаешься сейчас вступить в право, то сразу выдашь себя перед лицом смертельной опасности. Они придут и за тобой…
— И что мне делать? — голос дрожит от отчаяния.
— Я думаю над этим… Пока единственный вариант, который вижу — это потерпеть и подождать, пока эти люди сами друг друга не пожрут, а это, по моим прогнозам, будет крайне скоро. Со своей стороны, учитывая, что во многих отелях мы были партнерами с твоим отцом, я беру твое полное содержание на свой счет. Если дело станет совсем плохо и прорваться через эту историю не удастся, я отпишу на тебя как Марию Иванову три отеля в Турции, которые принадлежали не только мне, но и твоему отцу. Не те активы, что у тебя могли бы быть в России, но тоже много для старта новой жизни. Но пока предлагаю посмотреть и не высовываться. Сейчас тебе важно очнуться и начать, наконец, жить, а не просто смотреть целыми днями в потолок. Мои внуки почти одного возраста с тобой. Я уже попросил их ввести тебя в компанию. И с институтом надо решать. Пока предлагаю рассмотреть дистанционный или заочный вариант для конспирации, но все равно, рассмотреть…
  
Глава 6
 
Моя жизнь в новом городе, в новой стране, в новой культуре потихоньку начинала приобретать форму рутины.
Нет, я не влилась в компанию Аише и Кемаля. Более того, они не настаивали на том, чтобы меня как-то в нее вовлекать, для вида, только из-за дедовского давления, пару раз позвав потусоваться с собой.
Аише специально меня избегала, а Кемаля я и вовсе почти не видела. Он, оказывается, уже как год съехал от родных и теперь живет в городе. С Фахрие они знакомы с Лондона — учились вместе. Она родом тоже из известной турецкой семьи и из той же исторической местности, что и Керим-бей, из Анатолии. Деньги к деньгам…Классика…
Но я все равно находила свои маленькие радости. Всюду жизнь — так гласит мудрость. Человек продолжает жить. Это его естественная потребность. Вот и я продолжала.
Мне кажется, дядя Керим понял, что мы не особо сходимся с его наследниками, и потому любезно выделил мне водителя. С его протекцией я смогла устроиться в Стамбульской университет. Более того, мне пошли на встречу и приняли экзамены, которые позволили продолжить обучение на втором курсе. Никаких лишних вопросов не задавали. За это я тоже была благодарна дяде Кериму.
У меня появилась возможность продолжить обучение по архитектурной специальности. Помню, как ожили руки, когда мы заехали и купили бумагу, мольберт, уголь… Снова рисовать… Снова созидать… У меня опять появилась отдушина. Теперь это не только про фантазию и желание не просто владеть отелями, но и самой их создавать. Теперь это было еще и про попытку уйти от мира суровой реальности…
Я ездила на Босфор, рисовала море и чаек, рисовала Айю Софию и ее изящные минареты, протыкающие небо.
Я слушала шум города и пыталась увидеть в этом странном своем нахождении тут отпечаток судьбы. Меня привлекала архитектура улочек старых районов Стамбула, я часами могла бродить по покрытой мелкой дождевой изморосью брусчатке, пить сладкий густой кофе, собирать приветливые улыбки и томные взгляды горячих турок, которые, однако, считывали в моих позах и молчаливых ответах «нет»…
Удивительно эмпатичный народ.
Все, кроме семейства Демиров. Эти были словно бы вылиты из стали…
Мы встречались лишь пару раз в неделю за ужином. Я смогла-таки организовать так, что часто ела на кухне, сдружившись с двумя приветливыми румынскими поварихами. Главе же семейства из вежливости говорила, что вообще не люблю ужинать и заканчиваю последний прием пищи в пять часов дня — совсем еще «утро» для турок.
Прошедший месяц стал моим первым шагом на пути выстраивания мостов не только между двух берегов Стамбула, но и между моим внутренним я и внешним. Учеба в университете даже для заочников предполагала как минимум три недели занятий очно. Так я познакомилась с несколькими ребятами — двумя парнями и тремя девочками, которые не смотрели на меня ни с откровенным мужским интересом, ни с надменным равнодушием. Иногда мы могли засидеться в кафе после пар, иногда они вытаскивали меня на прогулки по городу.
  
Много говорили о себе, о будущей профессии, спрашивали о России. И тут я всегда тонула и замыкалась… Врать не получалось, а в реальность посвящать мне их было нельзя. Меня ее лишили…
Сегодня в Стамбуле зарядил дождь с раннего утра. А я уже как два месяца без отца, без опоры, без себя настоящей. Просто Мария Иванова. Просто никто… Иногда подходила к окну или зеркалу — и боялась, что в отражении и не увижу никого, что и нет уже меня…