Я – борец! 2 Назад в СССР (СИ)

— Он же маньяк. И Родину ненавидит. Я это своими ушами слышал, — произнёс я.
— У нашей Родины работы на всех хватит. Для тех, кто котят, привязанных проволокой, спасает, — одна работа, а для тех, кто этих котят привязывает, — другая. Морально я тоже за всё хорошее против всего плохого. Но у фашистского часового, которому наш разведчик в сорок третьем бодро горло режет у блиндажа с пулемётным звеном, тоже мама есть и папа. В Мюнхене живут и ждут своего сына с победой над варварами.
  
И про котёнка Игорь знает. Эх, Армен, Армен…
— Фашист — враг, и на его родителей наплевать, — покачал я головой.
— Враг, — согласился Игорь. — Но с такой задачей лучше справится спортсмен. Причём чем хитрее, злее и отмороженнее — тем лучше. Сидоров бы мне не звонил, Саш. Он бы Петра в окно выкинул, через арменовское окошко спустился бы тихонько и труп в парке закопал. Ещё живого, Саш. Живого бы выкинул.
«А потом его бы сдали или Армен, или курокрады, или все вместе, и сидел бы Сидоров либо в тюрьме, либо на крючке у тебя, Игорь. Что-то вроде рыбки. Выполнял бы для вас задания всякие, марал бы руки, боясь, что тайна его всплывёт», — подумал я.
— В следующий раз выкину, — пошутил я.
— О, оживаешь! Это хорошо! Спортсмены всегда лучше к стрессу адаптируются! Ну что, пойдём шить тебя снова? — улыбнулся Игорь, и мы вышли из машины, направляясь к двери медблока.
Внутри ничего не изменилось: тот же кабинет двенадцать на пятнадцать метров с высокими потолками, те же окрашенные масляной краской в бледно-зелёный цвет стены, та же бетонная мозаика с геометрикой на полу. Как всегда — светло и чисто. И тот же врач, что «шил» меня в тот раз, мужчина лет пятидесяти в выцветшем халате, в эту ночь тоже дежурил. В этот раз он сидел за своим столом. Вот только пепельница была полной окурков, а на столе лежала какая-то книга.
— Доброй ночи! — бодро поздоровался Игорь.
— Здрасьте, — кивнул я.
— О, всё те же лица. Что, снова полный осмотр? — спросил доктор.
— Нет, парень у нас за штатом теперь, ребят тренирует в зале. Его просто зашить, снова, — проговорил Игорь.
— Снова ножевое? — удивился врач, вставая из-за стола.
— Да не, поцарапался, когда в туалет ночью шёл, — улыбнулся Игорь и, обратившись ко мне, добавил: — Смотри, Моцарт, после процедур подойдёшь к дежурному, он тебя проводит в зал. Вчера я туда материал привёз, но не успел ничего сделать. В общем, облагораживание зала — на тебе.
— А, так это и есть ваш Моцарт? — улыбнулся врач. — Наслышан, наслышан. Надеюсь, у нас тебе понравится.
— Тоже надеюсь, — прикоснулся я к начавшей зудеть ране. Гормоны стресса потихонечку отпускали меня.
— Не трогай руками! Они же немытые! — повысил тон врач. — Раздевайся до трусов и в процедурную!
— Меня же в голову царапнуло, — удивился я.
— Делай так, как док говорит, — махнул рукой Игорь и вышел из кабинета.
И я разделся до трусов, пройдя в процедурную. А врач тут же увидел повязку на ноге. Только поцокал: «А говорите, в голову только…»
Посмотрев на мою окровавленную шевелюру, он вздохнул и удалился, вернувшись с железной машинкой в руках. Несколько раз нажав на ручки, он привёл в движение стригательные пластины с зубцами. Эх, не доросла цивилизация ещё до удобных триммеров. Заработаю — куплю доку машинку, какие в парикмахерских стригут.
— Док, а можете не сбривать волосы? Мне шрам будет неудобно объяснять, — попросил я.
— Моцарт, тебе сколько? — спросил он меня.
— Почти семнадцать, — кивнул я.
— Не много ли ран для семнадцатилетнего?
— Так получилось, — вздохнул я.
— Так, ладно, — согласился он, снова уходя и возвращаясь с маленькой чёрной расчёской. — Будет больнее.
— Потерплю, — решительно сообщил я.
— Швы на груди сам снимал?
— Да, сам. Тренироваться мешали, чесались, — вспомнил я.
— Ложись на правый бок на кушетку.
И я лёг. А док подошёл ко мне и принялся осматривать мою голову, сделав пробор по ране, которая начиналась в двух сантиметрах от уха и продолжалась до затылка. Именно всё это и говорил врач во время всей процедуры, словно вёл протокол. А может, тут тоже даже стены ведут запись?..
— Глубокая резаная рана волосистой части головы с обнажением кости черепа…
— Всё серьёзно? — спросил я.
— Всё отлично! Лежи! Сейчас обработаем твой пробор и начнём шить!
Это было больно, но я старался не акцентироваться на боли. Так стоят на досках с гвоздями, так ходят по углям, так меняют отношение к закаливанию. Пять швов, десять проколов, пять тянущих стягиваний. Кровь с волос доктор убрал, смачив расчёску перекисью, промакнув губкой получившийся шов. Потом он разбинтовал мою самодельную повязку на ноге и, бурча про себя что-то, принялся обрабатывать рану и там. А потом и её предложил зашить, раз мы тут всё равно этим занимаемся. И я согласился.
Ох, ё! Как это было больно! Больнее, чем на голове, раз в пять!
— Почему тебя назвали Моцарт? Ты такими темпами на Франкенштейна будешь похож? — спросил он.
— Так получилось. Спасибо, док, — поблагодарил я.
— Ты же тут теперь ежедневно? — спросил он.
— Да, кроме выходных, — ответил я.
— Ну вот, до пятницы показывайтесь. Я дежурных медблока предупрежу, — распорядился он. — И готовь правое плечо.
— Зачем? — удивился я.
— Прививку от столбняка тебе сделаем. Тебя же явно не скальпелем в операционной ранило?
— Ну да, не в операционной, — покачал я головой, поворачиваясь к доктору плечом.
В этой болезненной медицине укол в плечо был самым безболезненным.
— Док, а почему в плечо, а не в ягодичную мышцу? — спросил я.
— Там связь лучше с регионарными лимфоузлами и быстрее формируется иммунитет, — ответил мне док.
— А… — протянул я. — Что читаете?
— Да вот, «Мастера и Маргариту» перечитывал…
— А что вам в ней особенно нравится? — спросил я.
— Линия Иешуа, — ответил мне док.
— У вас из журнала «Москва»? — спросил я, помня Анины чтения.
— Нет, у меня лимитированная 1973 года, без цензуры уже. Интересуешься?
— Один из моих любимых писателей, — проговорил я, умолчав про всю линейку, например, что второй — Сергей Лукьяненко, который, наверное, ещё не написал ничего из своего «первого» и уж тем более не написал еще «Дозоров», а значит и не появилась великолепная любовная линия светлого мага Игоря и тёмной ведьмы Алисы Донниковой.
— Я могу дать почитать. На пару дней управитесь до пятницы? — спросил врач.
— Управлюсь, — кивнул я.
К дежурному я подошёл уже с книгой. И когда я поднял глаза, то узнал Седьмого. Молодой лейтенант в зелёной армейской форме с пистолетом в открытой кобуре на поясе сидел и смотрел на меня. Странно, что меня пропустили без досмотра, — видимо, Игорь подал какой-то знак.
— Доброго рабочего дня. Меня надо проводить в борцовский зал, — произнёс я.
— Уже утро почти, — ответил лейтенант. — Пойдём, Моцарт, как только помощник из туалета вернётся.
Помощник в звании прапорщика вернулся, и в нём я узнал Девятого. Он меня, конечно же, тоже узнал и даже спросил:
— Что, Моцарт, бандитская пуля?
— Говорят, что поцарапался, идя в туалет в темноте, — улыбнулся я.
— Хорошо, что не убился, — ещё шире заулыбался Девятый.
— И мне ещё тетрадь нужна. Первый обещал, — проговорил я.
— Нет, тетрадь уже в том корпусе получишь у дежурного. Тут медицинский блок. Проводишь Моцарта? — попросил Седьмой Девятого (именно попросил, а не приказал).
  
— Да, давай, — кивнул Девятый и махнул мне: мол, иди за мной.
Я шёл медицинскими коридорами с закрытыми дверями, несколько раз спускался и поднимался, пока не прибыл к двери с окошком, в которую Девятый постучал. Через некоторое время я увидел Второго. Это был старший лейтенант, тоже в зелёной форме. Он подошёл к окну, произнеся холодно: