Сладкая штучка

На этой неделе я просматривала наши старые семейные фотоальбомы. Гарольд убрал их, как и многое другое, на чердак, и я, после того как ты уехала, ни разу не пересматривала эти фотографии. Там есть одна, где мы в саду и вместе с нами твоя любимая подружка Линн. Очень грустно, что ее родители оказались такими плохими людьми, это очень помешало ей начать свою хорошую и достойную жизнь, но я знаю, что ваша дружба очень много для нее значила.
  
Фотография, та, которую я нашла на прикроватном столике в ночь пожара.
Интуиция меня не обманула – последние дни перед смертью мама просматривала старые фотографии и пыталась понять, что в ее… в нашей жизни было не так.
Как бы то ни было, эта фотография напомнила мне о том, что когда-то мы были семьей. И в душе у меня теплится надежда, что после смерти отца ты однажды все-таки захочешь вернуться домой. Я так хочу видеть тебя рядом.
Деменция забирает близкого человека, превращает его в кого-то другого, это, конечно, ужасно, но я должна признать, что в моем случае, на подсознательном уровне это принесло мне облегчение.
Мужчина, который не желал меня, ушел, исчез без следа, и на его месте появился растерянный ребенок, а я снова стала родителем. Беккет, я знаю, что была тебе плохой матерью, но я старалась. И думаю, в этой второй попытке мне удалось стать добрее. Я заботилась о нем, делала все, что в моих силах.
Сегодня днем я пожертвовала все, что осталось от наших сбережений, местному благотворительному фонду по борьбе с домашним насилием. Знаю, большая часть этих денег – твои, но уверена, ты не будешь против. Ты ведь успешная писательница, а солиситор сказал мне, что отец в завещании оставил за тобой право продать дом.
В фонде, естественно, меня засыпали благодарностями, но правда в том, что я просто должна была что-то сделать со своим стыдом и чувством вины за то, что молчала все эти годы. За то, что позволяла ему делать это с тобой.
Из всех допущенных мной ошибок эта была самой страшной. Я знала, что он тебя бьет, и должна была что-то сделать, но не могла, потому что он и меня тоже порой бил и я его боялась. Но я никогда не прощу себя за то, что молчала. Я не смогла защитить тебя от него, и груз вины за бездействие давит на меня каждый божий день.
Я невольно охаю.
Ну конечно она знала.
Знала, но была не в силах это остановить. Совсем как Сэм Гастингс и его младшая сестра. И она достаточно долго прожила в Хэвипорте, чтобы понимать, кто проиграет в случае «слово Гарри Райана против ее слова».
Представляю маму такой, какой она была много лет назад. Ясно вижу, как она стоит в кухне возле раковины, пока я обедаю. Даже как будто чувствую запах тостов и слышу рокот стиральной машинки… И ее силуэт на фоне окна.
Молчание было для нее единственным выходом. У нее не было своего агента, не было обещавшего выгодный контракт издателя. У нее была только я – грустная, часто раздраженная девочка с вечными рассказами о своих кошмарах – и муж, который ненавидел нас обеих. И все это было атмосферой ныне заброшенного отцовского дома.
В последние дни я постоянно чувствую жуткую усталость. Уже не надеюсь снова тебя увидеть, и в этом нет твоей вины. Пожалуй, мне надо смириться с мыслью, что если ты и вернешься в Хэвипорт, то только на мои похороны, а может, и тогда не приедешь.
Мне одиноко, но я справляюсь. Иногда кто-нибудь приходит в гости. А еще есть очень приятный молодой шотландец, он мне в этом году очень много с чем помогал. Его зовут Кай…
Внутри меня поднимается горячая волна, снова резкой болью отдается рана в животе. Крепче сжимаю в пальцах письмо.
Его зовут Кай. Думаю, я могу назвать его другом. Мы познакомились на собрании городского совета. Такой славный мальчик. В общем, он заглядывает, чтобы помочь по дому, и, прежде чем уходит, мы частенько выпиваем по бокалу вина. Иногда он остается, ночует в твоей спальне. В первый раз я ему сказала, что твоя старая кровать наверняка маловата для взрослого мужчины, но он сказал, что сойдет.
Не в силах читать дальше, просто тупо смотрю на письмо. Тот, кто так аккуратно застелил мою детскую постель к моему приезду… Это был он.
У меня начинается дикая изжога.
А теперь мне пора спать. Я действительно очень устала. Кай только что ушел, а от вина клонит в сон. Милая моя девочка, я люблю тебя. Жаль, что я так редко это тебе говорила.
Проверяю дату на письме. Десятое ноября. День ее смерти.
От ужаса кровь стынет в жилах.
От вина клонит в сон.
Кай даже сейчас, когда его тело разлагается где-то на дне Ла-Манша, в двухстах милях отсюда, умудрился сделать мне больно.
Он словно говорит: «Видишь, Бек, я все еще у тебя в голове, да, я внутри тебя, я спал в твоей постели, я отравил твою мать, и ничего тебе с этим не сделать».
Комната как будто накреняется.
– О господи… О боже…
Вдруг вспоминаю, что Кай сказал мне в коридоре своего дома на прошлой неделе. Он сказал, что знал, что я вернусь, потому что все в конце концов возвращаются. Я тогда подумала, что он просто болтает, говорит всякие банальности, первое, что приходит в голову. Но это не было пустой болтовней. Он знал, что я приеду в Хэвипорт, потому что убил мою мать. Знал, что после ее смерти мне, естественно, надо будет уладить массу вопросов, потому что я ее ближайшая родственница. Он расставил ловушку, и я легко в нее попалась.
Вспоминаю, как он прижимал меня полуобнаженную к стене, как его пальцы скользили по внутренней стороне моего бедра, а он шептал мне на ухо: «Бек, у тебя больше никого нет».
Голова идет кругом. Могла ли я все это как-то предотвратить? Если бы заказала билет на поезд на неделю раньше, она бы все еще была жива?
Ближе меня у тебя никого нет, я – твоя семья.
Вообще, на подсознательном уровне я всегда считала, что мама не способна покончить с собой, это просто не в ее характере, а он у нее был истинно английский, то есть сдержанный, да и элементарно воспитание бы не позволило.
Я же не прислушивалась к своей интуиции, а теперь уже слишком поздно, потому что нельзя обвинить мертвеца в преступлении, нельзя подвергнуть труп наказанию. Некого мне винить и наказывать, кроме самой себя.
Отбросив письмо, встаю из-за стола и подхожу к буфету, где, я точно это знаю, за упаковкой спагетти спрятана бутылка дешевого джина.
Но потом вспоминаю, как Сэм Гастингс в «Рекерс армс» покачивал зажатой в руке «розочкой» от бутылки из-под сидра. И сладкий привкус рома, который я пила в ту ночь, когда решила сразиться с бойлером и была уверена, что слышу в пустом доме чей-то смех. Как упивалась «Мальбеком» в молодости, как опрокидывала шоты текилы у Кая. И бокал вина, который убил мою мать.
Надо с этим заканчивать. Нельзя продолжать пить, лишь бы только уснуть.
Оперевшись руками на стол, смотрю на письмо матери и представляю ее искаженное от отчаяния лицо.
Милая моя девочка, я люблю тебя. Жаль, что я так редко это тебе говорила.
Соленые слезы щиплют глаза.
Мне тоже жаль, мама.
  
Январь
 
38
Если налегке, то до Паддингтона я всегда иду пешком. От Ноттинг-Хилла до вокзала всего двадцать минут хода, к тому же можно выбрать маршрут по боковым зеленым и чистым улочкам.
Да и всегда полезно сжечь излишки энергии. Я с декабря веду трезвый образ жизни, как следствие, сплю по ночам и просыпаюсь с ясной головой и желанием заниматься спортом, а ходьба придает целеустремленности и помогает думать.
  
Прошло пять недель с того вечера, когда я прочитала письмо от матери. После я несколько часов просидела в темноте, от вина еще шумело в голове, а ее слова нависали надо мной, словно тени на потолке.
Никогда не прощу себя за то, что молчала.
За бездействие…
Со временем стало все труднее игнорировать правду, а правда заключалась в том, что моя история не обо мне, она о моей матери, о Пейдж и Сэме Гастингс, о маленьком провинциальном городе, который предпочел комфортную ложь уродливой правде.