Сладкая штучка

Надеюсь, смогу сегодня хорошо поспать.
Я помню, каково это было, помню, как не могла заснуть… но сейчас дыхание у меня перехватывает не от этих воспоминаний. Есть здесь что-то лишнее. Под моей записью вторая, написанная и нарисованная явно не мной. Детские каракули, яркие красные чернила.
Сердце подскакивает к горлу.
Это всегда здесь было? Откуда это вообще взялось?
  
Примитивный рисунок: девочка – ручки-ножки палочки, голова – кружок (понятно, что я) – лежит на кровати, и глаза у нее – две короткие горизонтальные черточки. Над головой взлетают три «z». Вторая девочка с такими же ручками и ножками лежит на полу у меня под кроватью, но у этой глаза не черточки, а крестики.
И внизу страницы всего пять слов:
Сегодня – ночь у нее под кроватью
Переворачиваю дрожащими пальцами страницу и вижу почти такую же запись о следующей ночи. Сначала мои, сделанные черными чернилами размышления перед сном, а под ними несколько слов красными чернилами и очередной примитивный рисунок: девочка с глазами-крестиками сидит в шкафу, а я сплю под одеялом.
сегодня – ночь в шкафу
И так страница за страницей.
сегодня я в ее платье
теперь знаю, какая у нее кожа
сегодня всю ночь стою рядом и смотрю, как она спит
сегодня – ночь в одной кровати
У меня от такого волосы на голове шевелятся.
Когда меня отослали в школу-интернат, все мои ночные кошмары резко прекратились. Тогда я, вероятно, решила, что это потому, что наконец избавилась от постоянного присутствия отца в моей жизни и вообще освободилась от Чарнел-хауса с его тенями по углам и скрипучими половицами.
В общем, больше я ее не видела, эту мою внушающую ужас воображаемую подружку, которая была моей точной копией. А вскоре и думать о ней забыла, она ускользнула из моего сознания, как угорь исчезает под камнем на дне реки.
Но есть причина, почему моя воображаемая подруга исчезла именно в тот день, когда я уехала из Хэвипорта. И причина эта уже не одну неделю была прямо передо мной, как на ладони.
Та жуткая девочка не была порождением моих детских фантазий. Это была Линн.
30
Линн
Быстро обтираюсь полотенцем. Сердце учащенно колотится в груди. Я так взволнована, что готова запеть во все горло.
Беккет, насколько я могу судить по ее голосу, не злится. Ее голос, он… нормальный, такой, будто мы можем все уладить. Как будто, несмотря на все то, что я сделала, мы сможем это исправить.
– Я так рада, что ты пришла, – говорю я, выходя из ванной. – И знаешь, что бы я там ни натворила, я сожалею. И я смогу загладить вину. Смогу…
Беккет смотрит прямо на меня. Глаза у нее огромные, лицо бледное.
– Беккет? Что…
Я опускаю взгляд. Она держит в руке украденный мной дневник, и открыт он на странице, которую я сразу узнаю. Двадцать восьмое октября, рядом с Бек на кровати спит другая девочка.
У меня сводит челюсти.
Она знает.
Беккет
– Как ты могла? – тихим, сдавленным голосом спрашиваю я.
Линн сглатывает и прижимает к груди сжатое в кулаке полотенце. Лицо у нее еще розовое после горячего душа.
– Все это время… – Слова даются с трудом, но я продолжаю: – Это была ты?
Она протягивает ко мне руку:
– Да… это была я. Но…
Леденящий ужас проникает мне в самое нутро. Хватаюсь свободной рукой за живот и представляю, как Линн часами стояла надо мной в темноте в этом старом, вечно стонущем доме. Стояла и просто на меня смотрела.
Наверняка в детстве я, увидев эти сделанные красной ручкой записи и рисунки в своем дневнике, решила, что это все мой двойник. Представляла, как та злая девочка в предрассветные часы торопливо делает пометки в моем дневнике. Господи, наверняка я была в ужасе от этой картинки.
– Сегодня я пришла сюда… – Голос срывается от нахлынувших эмоций, но у меня получается взять себя в руки. – Я пришла извиниться. Извиниться за то, что оттолкнула тебя, за то, что не доверяла тебе, но теперь…
– Беккет, прошу, я понимаю, как это выглядит, то есть это плохо выглядит…
– Плохо? – Я трясу перед ней дневником, и его страницы громко шуршат, словно пожухлые листья на ветру. – Ты хоть понимаешь, насколько это все ненормально?
Линн прижимает к глазам ладони и тоненько всхлипывает.
Потом опускает руки и говорит сквозь слезы:
– Я бы никогда не сделала тебе ничего плохого, никогда не хотела быть причиной твоей тревоги, твоих страхов… Нет… Я просто хотела быть ближе к тебе.
– Что? Ближе? Господи, Линн. – У меня даже челюсть отвисает, а все страхи по щелчку превращаются в злость. Швыряю дневник на подлокотник дивана. – Что это за хрень такая? Как вообще такое могло произойти?
Она прицельно смотрит на меня глазами-пуговками.
– Дверь вашего дома… парадная дверь… часто была не заперта. Так что я могла тайком войти внутрь…
– Да чтоб тебя, хватит уже. Просто заткнись. Не хочу больше ничего слышать. Знать больше ничего не желаю.
Линн громко всхлипывает и уже не сдерживает слезы.
– Беккет, мне… мне так жаль. Я знаю: это все неправильно. – Она проводит ладонью по глазам совсем как провинившийся ребенок. – Но ты была всем для меня. Я не то что обожала тебя, я тебя боготворила. И… – Линн закусывает нижнюю губу и признается: – Я хотела быть тобой.
Это меня напрягает. Припоминаю, что она уже что-то такое говорила.
Знаки уже были, просто я их не считывала.
– Мы ведь никогда не были настоящими подружками, так?
Я усаживаюсь на подлокотник дивана и прижимаю кончики пальцев ко лбу.
– Что? – растерянно моргая, переспрашивает Линн и сама отвечает: – Нет, все не так.
– Ты была какой-то хитрой и мерзкой соплей, вертелась вокруг меня, подлизывалась… А у меня не было друзей, и я… да я просто с этим мирилась, вот и все.
– Мы были друзьями, правда были, – умоляющим голосом говорит Линн и осторожно делает шаг в мою сторону. – Мы по-настоящему дружили. И… и… мы и сейчас друзья. Ты главный человек в моей жизни. А я… – Линн судорожно всхлипывает. – Я не представляю свою жизнь без тебя.
Совершенно обалдевшая, смотрю на Линн.
– Ты хоть сама себя слышишь? Линн… Ты больна, тебе нужна помощь.
– Да, – соглашается Линн и как будто даже рада услышать такое от меня. – Да, мне нужна помощь, и ты та единственная, кто мне поможет. Только ты сможешь меня спасти…
Она тянется ко мне обеими руками, а я вскакиваю с подлокотника дивана и пячусь подальше от нее.
Тут мне даже смешно становится.
– Нет, на это не надейся, поможет тебе психотерапевт, а я всего лишь несостоявшаяся писательница.
– Для меня ты всегда будешь лучшей.
Я крепко зажмуриваюсь, зажимаю уши ладонями так, что сама едва слышу свой голос.
– Просто заткнись, ладно? Просто умолкни. То, что было у нас в детстве… и вообще… забудь об этом. Все кончено.
Быстро прохожу мимо Линн, рывком на себя открываю входную дверь и, громко топая, спускаюсь вниз. Она выходит за мной, я слышу, как шлепают босые ноги по деревянным ступенькам.
– Куда ты идешь?
Оглядываюсь на нее из холла.
– Не знаю. Куда-нибудь… лишь бы подальше отсюда.
Линн останавливается на нижних ступеньках. Она продолжает судорожно сжимать полотенце на груди, глаза ее полны слез.
– И ты не хочешь забрать свой дневник?
Я саркастически ухмыляюсь:
– Как ни странно – нет. И знаешь почему, Линн? Потому что от того, что ты сделала, у меня кровь в жилах стынет, и я не хочу, чтобы хоть что-то мне об этом напоминало. – Пару раз взмахиваю рукой, указываю тыльной стороной кисти вверх по лестнице. – Так что оставь его себе. Уверена, ты еще не раз будешь любоваться своими детскими рисунками, мне они никогда не нравились.
  
Линн сбегает с последних ступенек и начинает что-то мямлить в свое оправдание, но я тычу в нее указательным пальцем и заставляю умолкнуть.
– Не смей за мной ходить, Уайлдинг. – рывком открываю парадную дверь и, прежде чем Линн успевает вставить хоть слово, снова рявкаю: – Между нами все кончено, поняла меня? Кон-че-но.