Душа для возрождения (ЛП)

Потому что, если его не было рядом с Инграмом, хотя раньше они были неразлучны, значит… скорее всего, он был мертв.
Его скулеж выпотрошил ее сердце, заполнив образовавшуюся пустоту частичкой его собственной боли.
Продолжая гладить его, она грустно, едва заметно улыбнулась.
— Если тебе от этого станет хоть немного легче, я знаю, каково это. Я тоже потеряла очень дорогого мне человека. Мне больно, когда я думаю о них, и я думаю о них каждый божий день.
  
— Не станет, — грубо ответил он. — Алерон был особенным. Мы были… мы есть одно существо. Нет меня без него.
И всё же Инграм был здесь, храбро встречая мир в одиночку. Ну, не совсем в одиночку, ведь здесь была она, но она также понимала, что вряд ли много для него значит.
Она была просто человеком, решившим увязаться за ним.
Наверное, я не знаю, каково это — потерять близнеца, — подумала она, подняв лицо к потемневшему небу, где закат раскрашивал горизонт оранжевым и пурпурным.
Но я потеряла сводного брата, и это тоже больно. Она закусила губу, глядя на облака и вспоминая его лицо так же ясно, как видела эти белые клубы. И он — причина, по которой я начала всё это… Он — причина, по которой я сейчас здесь, с тобой.
Эмери открыла рот, чтобы объяснить ему это. Она пережила утрату — не только сводного брата, но и родителей. Неделями, а может, и месяцами после этого она жила в боли — физической, ментальной и эмоциональной.
Мир пережевал ее и выплюнул сломленную женщину.
Инграм был не одинок в своей боли, и она хотела, чтобы он знал, насколько она его понимает. Она надеялась, что это хоть немного его утешит.
Однако она тут же захлопнула рот. Не все понимают, что делиться травмами — это способ сблизиться.
Не все понимали, что когда человек делится своей болью в ответ на чужую, он просто пытается показать свою солидарность. Показать, что ему не всё равно, что на него можно опереться, потому что ему не нужно представлять, каково это — он помнит это чувство на глубинном уровне.
К сожалению, это часто воспринимается как соревнование. Или иногда люди обижаются, думая, что их боль принижают или пытаются обесценить.
Эмери тихо вздохнула через нос, глядя, как светящиеся пузырьки еще быстрее кружатся вокруг его черепа. Он продолжал плакать своими скорбными призрачными слезами.
Он не очень умен. Я не хочу случайно сделать ему хуже, если он воспримет мои слова неправильно.
Она также не хотела затягивать разговор, который, как он сам признался, ему не нравился. Он, должно быть, все еще в трауре. Людям тяжело принять утрату, так что сложно даже представить, насколько тяжело это для Сумеречного Странника.
А вдобавок к недавнему ужасу в «Крепости Загрос» Эмери оставалось только гадать, насколько искалечена его психика.
То, что он вообще был с ней нежен — уже чудо.
Она закусила нижнюю губу, с сочувствием глядя на его страдания.
И всё-таки я хочу, чтобы ему стало легче.
Инграм хотел, чтобы боль в груди прекратилась. Почему она должна была ощущаться физически? Словно ему не хватало части тела — так же сильно, как не хватало сородича, его… близнеца.
Прямо под кожей, там, где находилось сердце, зияла рана. Она была холодной, словно вместо сердца вырос ледяной шар, не давая ему истечь кровью.
Если бы не маленькая женщина на спине, он бы попытался разорвать плоть когтями и выковырять его.
Он пытался сосредоточиться на ней: на ее тепле, ее весе, на том, как она гладила его по шее. Пытался вдыхать ее приятный запах, слушать трепещущее сердечко, успокаивающее дыхание.
Когда это не помогло, он попытался найти вокруг что-нибудь, что отвлекло бы его от невыносимого ледяного шара. Запах травы и земли, древесный сок. Несколько мелких суетливых зверьков, даже птичий крик.
Ничто не могло отвлечь его или убрать жидкость, плывущую перед глазами и застилающую зрение.
Скулеж вырвался из него, сдавливая легкие.
— Инграм, — мягко позвала Эмери, но он отказался отвечать.
Он больше не хотел говорить об этом… об Алероне. Это слишком больно.
Поэтому он начал искать повод, чтобы задать ей какой-нибудь вопрос. Любой.
— Эй, можешь спустить меня на минутку? — спросила она, и в ответ он замотал головой.
Он боялся, что если опустит ее на землю, то потеря ее тепла заморозит его окончательно.
Не имело значения. Она нашла способ безопасно соскользнуть с него, и он остановился, чтобы повернуться к ней. Как раз в тот момент, когда он собирался схватить ее и закинуть обратно на спину, она протянула к нему руки.
Он отшатнулся, не понимая, что она делает, когда ее руки потянулись к его черепу. Но затем она скользнула ладонями по его плечам, обвила затылок, зарывшись пальцами в короткий мех, и скрестила предплечья за основанием черепа. Она подтянулась, пока ее подбородок не лег ему на плечо, а его клюв не оказался поверх ее.
— Что ты делаешь? — он гадал, не пытается ли она его задушить.
— Это называется объятие. Разве не приятно? — прошептала она в ответ, мягко и по-доброму.
Это… было приятно.
Инграм положил руку ей на талию, не зная, как именно отвечать. В тот миг, когда он коснулся ее, она подалась вперед, прижавшись грудью к верхней части его склоненной грудной клетки.
Желание прижать ее еще ближе пронзило всё его существо от того, как ее сущность обволокла его. Оно грызло его, взывало к нему.
Ему было плевать, если он не должен был обхватывать ее всей рукой и вжимать в себя, но он не мог остановиться. Когда она начала проседать под его телом — он стоял на трех лапах, — он откинулся назад и сел, согнув колени, плотно прижав ступни к земле и свернув хвост кольцом сбоку для равновесия.
Инграм увлек ее за собой, и смена позы заставила ее прижаться всем телом к его торсу. Жар, исходящий от нее, обжигал замерзший шар в его груди, словно она пыталась растопить его.
Одной рукой он обхватил ее так, что едва не впился когтями в живот, а другую перекинул через спину, вцепившись в бедро.
Он вжал ее в себя, пока она полностью не оказалась между его коленей, и свернулся вокруг ее хрупкой фигурки.
И когда она повернула голову, уткнувшись лицом в его шею и крепче обняв его, что-то внутри него встало на место. Глаза закрылись, и зрение померкло; он впитывал ее всю без остатка, позволяя Эмери отогреть его.
Несколько мирных мгновений он не чувствовал ничего, кроме нее.
Ее губы были мягкими на его чешуе, как и ее тело. Дыхание было влажным, но теплым; оно нежно обдувало его, заставляя мех и чешую приподниматься и трепетать от удовольствия. Ее запах обнимал его, крадя весь мир, чтобы утопить его в ней.
Ее сердце такое… маленькое.
Он всегда мог его слышать, но впервые оно трепетало прямо о его грудь. Оно казалось таким хрупким, а его ритм был настолько умиротворяющим, что не успокоиться было просто невозможно.
Она такая мягкая.
Кажется, он никогда раньше не держал в руках ничего настолько мягкого, податливого и хрупкого. Она была такой крошечной на фоне его огромного тела — не только в высоту, но и в ширину. Он и раньше считал ее уязвимой, но теперь это чувство стало еще глубже.
И всё же Инграм не мог перестать сжимать ее в объятиях. Ему хотелось, чтобы она обратилась в жидкость и просочилась под его плоть, чтобы вечно утешать его изнутри.
Легкий ветерок набросил прядь ее волос на его клюв, и он вслепую зарылся черепом в эти великолепные локоны, пока они не укрыли его. Он также подвел кончик хвоста и обвил им ее икры — делал всё, чтобы их контакт стал еще теснее.
  
Даже когда она обмякла, словно больше не могла держать собственный вес, Инграм позаботился о том, чтобы поддерживать ее руками и хвостом.
Он отказывался отпускать, а Эмери ни разу не попыталась отстраниться.
Казалось, она дает ему столько времени, сколько нужно, ожидая, когда он сам закончит это объятие. Он не знал, закончит ли когда-нибудь.