Душа для возрождения (ЛП)

— В пути будет быстрее, если я понесу тебя. Ты медленная, а я могу идти всю ночь напролет.
Поднимаясь по ступеням, она оглянулась, поджав губы. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но передумала.
— Я подумаю об этом, — заявила она, оставив его в недоумении.
С той скоростью, с которой они шли сегодня, они доберутся до западного края Покрова больше чем через месяц. Если бы он нес ее на спине, путь сократился бы вдвое, а если бы он бежал на четвереньках — еще сильнее.
  
Позже он выяснит причину ее колебаний и попытается переубедить. Инграм хотел завершить это путешествие как можно скорее, надеясь вернуть Алерона. Это было его целью, и каждый день в разлуке с сородичем оставлял в его груди саднящую пустоту. Он хотел снова ее заполнить.
Женщина ничего не сказала по поводу того, что он вошел следом, и просто легла спиной к нему. Через мгновение она перевернулась, чтобы проверить, где он.
— Тебе тоже стоит поспать.
Он кивнул и послушно улегся там, где стоял, свернувшись в клубок. Несмотря на то что ночь только началась, Инграм забылся сном — сказывался постоянный недосып на протяжении всей последней недели.
Сны были тяжелыми.
Образы, преследовавшие его, метались между смутными воспоминаниями о боли: жестокие лица людей, причинявших ее, и демоны, которые на него охотились. И в каждом видении, озираясь по сторонам в каменной камере или мрачном лесу, Инграм искал своего сородича — и каждый раз оказывался в одиночестве.
Даже во сне он чувствовал, как участилось сердцебиение и дыхание стало прерывистым. Скулеж и вскрики из воспоминаний смешивались с теми, что сейчас тихо вырывались из его груди.
Не в силах выносить кошмары, пытаясь вырваться из них, он вскочил на ноги. Он замер, открыв глаза; из темноты на него смотрели его собственные бледно-голубые сферы, полные страха и скорби. Он пытался сориентироваться в человеческом жилище.
Дрожа всем телом, он повернул голову на ближайший звук и запах.
Несмотря на темноту, копна ее рыжих волос казалась ярким пятном на ветхом деревянном полу. Они выглядят… теплыми, — подумал он, вспоминая, как на солнце они едва не обожгли ему ладони.
Он сделал шаг к ней.
Она приятно пахнет. Почти сладко… и успокаивающе. Ему хотелось бы знать названия растений, которые она ему напоминала. Он сделал еще шаг.
Я слышу ее сердце. Оно было крошечным по сравнению с сердцем Алерона. Оно звучало хрупко — так же хрупко, как и она сама. Последний шаг.
Стоя рядом, он некоторое время наблюдал за тем, как она спит. Тревога в груди начала утихать при виде ее ровного дыхания, того, как мерно вздымалась ее грудь, и при виде ее… умиротворенности.
Он завидовал этому чувству. Ему хотелось, чтобы она поделилась им.
Инграм нерешительно и осторожно опустился рядом, свернувшись так, чтобы его спина касалась ее спины. Он был готов в любую секунду отскочить и притвориться, будто вовсе не искал утешения в ее случайном прикосновении, если она проснется.
Он ждал, а затем окончательно расслабился, когда понял, что она не проснулась.
Контакт был совсем незначительным — лишь поясница Эмери прижималась к его ребрам, а его шипы нависали над ее спящим телом, — но ее тепло начало проникать в него. Оно унимало бешеный ритм сердца и легких, согревая его и растекаясь по всему телу до самых кончиков лап.
Его бледно-голубые глаза стали просто голубыми: он понял, что этого простого действия достаточно, чтобы унять часть гнетущего одиночества. Чем дольше он лежал так, слушая стук ее сердца и вдыхая ее аромат, тем сильнее его зрение возвращалось к обычному фиолетовому цвету.
Пусть она и не была Алероном, но сейчас, этой ночью, она дарила ему покой сна рядом с кем-то живым.
Должно быть, именно близость позволила ему наконец увидеть спокойные сны.
Вот только проснувшись, он понял, что сменил позу. Как и она. Он лежал на животе, подоткнув под себя лапы, а она лежала на боку. Это дарило еще больше тепла, прикосновений и комфорта.
Я слишком взбудоражен, чтобы спать. Он всё еще был измотан, но его сны — хоть и приятные — были об Алероне. Каким-то образом за пеленой этих грез скрывалась боль утраты, отравляя те драгоценные мгновения, что он проводил со своим сородичем.
Инграм поискал глазами окно в этой незнакомой комнате. Ущербная луна стояла высоко; он подумал, что сейчас середина ночи.
Он медленно поднял голову, стараясь не потревожить женщину, которая свернулась калачиком, прижавшись лбом к его бицепсу. Ее колени тоже упирались в него, но он был не против.
Поскольку его голова была выше ее, он повернул ее так, чтобы видеть спутницу мимо клюва.
Ее руки были прижаты к груди, а лицо уткнулось в собственные кулаки и его плечо.
Она выглядит бледнее, чем обычно.
То ли дело было в лунном свете, падавшем на нее, то ли в том, что она погрузилась в глубокий сон от усталости. Кончиком клюва он осторожно отвел упавшие на ее лицо волосы, чтобы получше ее рассмотреть. Открылись шрамы, искажавшие лоб, щеку, челюсть и шею. Она вздрогнула, когда он обнажил ее ухо — оно тоже было в шрамах, а волос вокруг не хватало.
Инграм не знал, откуда взялись эти отметины, он видел лишь то, что они похожи на паутину, но они его не пугали. Это была Эмери — часть ее облика, такая же, как вороний череп для него самого.
Что его действительно беспокоило, так это россыпь грязи на ее носу, щеках, лбу и подбородке. Когда найду озеро, придется ее туда окунуть. От нее пахло чистотой, если не считать остаточного запаха пота после долгого пути. Он был разочарован тем, что она не знает, как правильно умывать лицо.
Ему и в голову не пришло, что эти пятнышки никогда не менялись.
Инграм прислушивался к ее тихому дыханию, ощущая ее тепло — теперь контакта было еще больше. Не желая шевелиться, он наблюдал за ней, изучая эту маленькую человеческую женщину.
Я никогда раньше по-настоящему не разговаривал с людьми. Тех злодеев из «Крепости Загрос» он не считал.
Хотя это было не совсем так. Была… Рэйвин. Он вспомнил женщину с белыми кудрявыми волосами, которую встретил около пяти полнолуний назад. Но она говорила, что она не человек.
Она называла себя эльфийкой, и, надо признать, ее длинные остроконечные уши сильно отличались от ушей Эмери.
Глаза Инграма вспыхнули желтым, когда он заметил, как веки Эмери дрожат во сне. Рэйвин тоже была добра.
Он считал Эмери доброй. Она хорошо к нему относилась в цитадели Истребителей, нежно мыла его и освободила.
А еще она трогала мой член… и сделала так, что он… кончил.
Инграм вздрогнул от этого воспоминания, его зрение на мгновение померкло. Он коротко выдохнул, и его глаза вспыхнули фиолетовым, чуть более темным, чем обычно.
Он старался не думать об этом, сосредоточившись на уязвимой женщине, лежащей рядом. Однако его взгляд всё равно вернулся к ее рукам. Он видел их мельком, когда они ласкали его в лесу — они так ярко выделялись на фоне фиолетового цвета его члена и… щупальцевидных отростков. Затем перед глазами всплыла картина того, как он выгибался от непреодолимого желания вжаться в эти прекрасные руки.
Шов в паху дернулся — за ним что-то зашевелилось и начало пульсировать. С каждым ударом пульса жар нарастал, возвращая его мысли к тому самому моменту. Ее руки, влага, покрывавшая его, даже каждое ее невольное дыхание, согревавшее его, — всё это привело к его первому в жизни ошеломляющему извержению семени.
Инграм содрогнулся, чувствуя, как внутри нарастает твердость, распирая его; он приподнял бедра, чтобы ослабить давление, не подозревая, что это позволит возбуждению вырваться наружу. В тот миг, когда его член выскользнул из шва и головка коснулась пола, он подался вперед с тихим стоном.
  
Грубая текстура дерева ему не понравилась, поэтому он поднялся и посмотрел на собственное тело. Щупальца не прикрывали его, а извивались в воздухе, словно не зная, что предпринять.