Когда музыка затихнет (ЛП)

Я сказал:
— Я собирался расстаться с тобой.
Слова повисли между нами — темнота удерживала их в воздухе дольше, чем было нужно.
— Я знаю, — сказала она после долгой паузы.
— Знала? Тогда зачем ты спросила?
— Потому что хотела увидеть, что ты мне скажешь. После всего этого. Хотела посмотреть, скажешь ли ты мне правду.
Я внезапно рассердился.
— Что это, какое-то испытание?
  
— Не обольщайся, Том. Это не всё про тебя, знаешь ли.
— А про кого?
— Про нас. Или про меня. Или… не знаю. Про любого. Про людей вообще.
— Не понимаю тебя.
— Думаю, мне просто нужно было знать, что в человечестве ещё осталось что-то хорошее. — Силуэт её пожал плечами. — С учётом того, что мы, похоже, на грани вымирания.
Я засмеялся. Ничего не мог с собой поделать. Смех вырвался из меня, как извержение вулкана. Лорен тоже засмеялась, и от этого я засмеялся ещё сильнее.
— Ты же знаешь, что я к тебе неравнодушен, — сказал я, когда мы перестали смеяться. На глазах были слёзы — и я не был уверен, сколько от смеха, а сколько от всего остального.
— Чёрт, — сказала она, — я это знаю. Ты просто парень. Ты просто человек, ищущий свой путь. Я тебя не ненавижу за это, Том.
— Так что нам теперь делать?
— Думаю, мы расстанемся.
— Тебе больно?
— Да. Не буду врать тебе. Да.
— Просто это…
— Я люблю тебя, Том. — Она подняла руку. — Тссс. Не пытайся изрыгнуть что-нибудь глупое. Тебе не нужно ничего говорить. Я просто хотела сказать это тебе, потому что это то, что я чувствую. Я люблю тебя.
— Спасибо. И я…
— Нет, — сказала она снова. — Стоп. Не говори.
— Лорен…
— Не надо, — настаивала она. — Пожалуйста. Не надо. Я возненавижу тебя, если ты скажешь.
Я промолчал. Через несколько минут Лорен подползла ко мне и положила голову мне на грудь, а я обнял её за плечи. Она казалась маленькой и беззащитной — так, наверное, ощущаются на руках собственные дети.
Когда она уснула, я прошептал ей в ухо:
— Я тоже тебя люблю.
* * *
Я проснулся от первых полосок рассветного света, бросавших белые прутья сквозь витрину бара. С трудом повернул голову — щурясь от смены освещения. Лорен вздохнула и проснулась беззвучно. Посмотрела на меня тёмными, печальными глазами. Мне хотелось поцеловать её, но я не стал. Я всё ещё пытался осознать тот факт, что вообще уснул.
— Это был сон? — прошептала она.
Мы всё ещё были в «Фулкруме», так что никаким сном это не было.
— Нет. К сожалению.
Мы встали. Спина ломила, шея онемела. Я прошёл к передней части бара. Скотт спал, похрапывая на старой фортепьянной эстраде. Деррик и Джейк завалились у стены — в руках у Джейка стояла наполовину опустевшая бутылка Glenlivet. Чарльзы и Кэти Боуман свернулись на полу, накрывшись пальто. Повар «Фулкрума» — парень, чьего имени я так и не узнал за всей этой кутерьмой — спал, уткнувшись прямо в стойку и пуская слюни. В одной из ниш в глубине бара Тори тихонько похрапывала — скатерть вместо одеяла была подоткнута под подбородок.
Не спал только Виктор. Как и обещал, он оставался на своём табурете и смотрел в витринное стекло, пока солнце поднималось в дальнем конце Мейн-стрит. Золотой свет стекал по булыжникам и бросал жёлтые блики на висок Виктора.
Я подошёл к Виктору сзади — жуки по-прежнему цеплялись за стекло «Фулкрума». Снаружи машина всё так же была зажата под погнутым фонарным столбом, единственная фара светила в пустоту, дверь со стороны водителя распахнута настежь. Водительница лежала посреди улицы — оболочка человека. Курчавые волосы запеклись от крови, голые ступни были невозможно белыми. Лица я не видел — оно было прижато прямо к мостовой, — и за это я был благодарен.
— Ночью что-нибудь происходило? — спросил я Виктора.
— Утро пришло, — сказал он ровно. — Полагаю, это лучшее, на что мы могли надеяться.
Лорен подошла сзади, обвила рукой мою грудь. Её запах был везде на мне. От этого мне было хорошо.
— Как вы думаете, это конец света? — спросила она. — В смысле, по-настоящему. Настоящий чёртов конец света?
У меня не было ответа. Если у Виктора и был — он его не произнёс. Мы трое стояли в полном молчании.
Потом мне показалось, что я слышу фортепьянные клавиши. Я посмотрел через зал и мог поклясться, что вижу призрак старого пианино на эстраде, прямо там, где спал Скотт. Чёрт, я видел его с такой ясностью, что всё остальное в баре поблёкло в сравнении. Я держался за этот образ, не желая его отпускать, хотел сохранить его навсегда. Но, как и всё остальное, он в конце концов рассеялся, и меня захлестнула печаль от того, что я наблюдал, как он уходит. Это было пианино. Чёртово пианино.
— Смотрите, — сказал Виктор.
Я снова повернулся и поначалу не мог понять, что он видит.
— Что? — сказал я. — Скажите. Что там?
— Жуки. Смотрите на них.
Я смотрел. К стеклу по-прежнему прилипло около шести особей. Я уставился на ближайшего — зелёное, бананообразное тельце, прижатое к стеклу, шесть ног, как крошечные сросшиеся косточки. Оно смотрело сквозь стекло — и там были его глаза: два дрожащих бассейна жидкой ртути за прозрачными экранами, смотревших прямо на меня, по крайней мере на секунду. Затем, по мере того как солнечный свет медленно полз по Мейн-стрит, я увидел, как тельце насекомого начало чернеть и обугливаться — и осыпаться хлопьями в мягком дуновении раннего утра. Оно чахло под солнечными лучами на моих глазах. Я подумал об изюме из винограда и о вампирах, рассыпающихся в прах. Существа на стекле обугливались и разваливались, когда на них падал солнечный свет. Одна за другой их сухие оболочки опадали на тротуар, скукоживались, как струпья, и превращались в серый порошок.
— Не верю, — сказала Лорен.
Но это происходило. Мы смотрели, как это происходит.
Один жук вылетел из гнезда курчавых волос мёртвой женщины на улице. На миг завис в воздухе — а потом вспыхнул и упал обратно на булыжники, где тлел и пускал в воздух чёрные завитки дыма. На другой стороне улицы жуки, цеплявшиеся за здания, точно так же распались в кучки сажисто-серого пепла. Только крылья не рассыпались — их подхватил ветер и вознёс над низкими крышами к горизонту, как тысячу лепестков цветка.
— Господи, — сказал Деррик — неожиданно проснувшийся, стоявший за мной. — Только посмотрите на это.
Мёртвые тела на улице выглядели, как жуткие манекены. Я быстро отвернулся.
На эстраде проснулся Скотт. Провёл ладонью по глазам, причмокнул.
— Их нет! — объявила Лорен, будя остальных. — Солнечный свет убил их!
Все бросились к окну. Даже на лице Чарльза Боумана мелькнула полуулыбка.
— Вот это да, — сказал Скотт, глядя на Мейн-стрит в окно.
— Не верю, — сказал я.
— Что это было? — спросила Лорен. — Что-то вроде испытания? Или предупреждения?
Я покачал головой.
— Не знаю. Может, нам и не положено знать.
— Тогда как нам учиться?
— Чему учиться? — сказал я.
В этот момент отключилось электричество. Лампы погасли, и воцарилась тишина — мгновенная смерть электрической жизни в стенах. На самом деле тишина оказалась глубже темноты.
— О, — произнесла Тори крошечным голоском.
— Тихо, — сказала Кэти Боуман. Она снова наклонила голову под тем странным углом, прислушиваясь к звукам, которых остальные не слышали.
— Что? — спросил Чарльз. — Что теперь?
— Я слышу что-то.
Он раздражённо прикрикнул на неё:
— Что?
— Такой… стук…
Кто-то из нас огляделся. В основном друг на друга.
— Нет, — сказал Скотт. Лицо мертвенно-серьёзное. — Я тоже слышу.
Мы все замолчали и стали прислушиваться. Я затаил дыхание. Поначалу ничего… но потом все мы услышали одновременно — неоспоримый удар, доносившийся откуда-то из глубины бара.
  
— Что это, мать его, за звук? — сказал Джейк.
— Тихо, — сказала Кэти. — Слушайте…
Снова: бух.  И снова: бух.
— Это из моего кабинета, — сказал Скотт.