Когда музыка затихнет (ЛП)

  
Когда музыка затихнет 
 
Рональд Малфи
 
Т. С. Элиот однажды написал, что мир закончится не взрывом, а всхлипом. По крайней мере, мне кажется, это был Элиот. (Он ещё про кошек писал, верно?) Я понимаю это так: не будет никакого грандиозного бума — ни ядерного гриба, ни ядерного холокоста, ни великой приливной волны, сметающей жалкое ничтожество под названием человечество, — но зато будет череда событий, которые поставят нас всех на колени, как военнопленных, выстроенных в ряд с завязанными глазами перед расстрельным взводом, с сигаретами, торчащими из обожжённых губ, в ожидании тьмы. Это была бы такая смерть, которую мы увидели бы заранее: те самые прославленные всадники апокалипсиса, несущиеся галопом из-за горизонта с мечами, пылающими синим огнём. Никаких тайн, никаких заговоров, никаких потрясений. Как нашествие какой-нибудь вирулентной, но незнакомой болезни, оно выкосило бы нас одного за другим, как костяшки домино. Вот что, по-моему, имел в виду Элиот, хотя я могу и ошибаться.
  
Как бы то ни было, я начал думать, что где-то посередине существует некая нейтральная полоса — некое пространство бытия между взрывами и всхлипами, — где мир медленно скрипит и останавливается, как наручные часы, которые давно не заводили: они идут всё медленнее и медленнее, пока наконец и неизбежно не встанут. В каком-то смысле это похоже на музыку… хотя не в каком-то элитарном смысле «теории музыки», а в самом буквальном смысле — записи песен и того, как некоторые песни, кажется, никогда не заканчиваются, а просто затихают. Понимаете, о чём я? Вставьте наушники от айпода, прокрутите до любимой мелодии и слушайте до конца. Слышите, как она затухает, не оставляя ничего, кроме тлеющей тишины из призрачных звуков, — пока не вступит следующая песня? Вот об этом я и говорю. Это угасание песни и затухание, которое за ним следует, — эта загадочная тишина, беременная тайной и трепетом. Вы когда-нибудь задумывались, сколько ещё продолжаются эти песни после затухания? Что происходит с музыкой, когда её перестают слышать ваши уши?
Я кое-что знаю о музыке. Когда всё это началось, мне было двадцать четыре года, и за два года, прошедших с момента окончания Университета Балтимора (с весьма посредственным средним баллом), группа «The Tom Holland Band» выросла из местного блюзового квартета в довольно уважаемый гастролирующий коллектив. Мы начали открывать концерты для довольно известных исполнителей блюза, джаза и ритм-энд-блюза в клубах вдоль восточного побережья, в том числе несколько раз в Манхэттене, а ангажементы позволили нам сократить часы на наших ужасных основных работах и сосредоточиться на музыкальных амбициях, тогда как прибыль от цифровых загрузок обеспечивала некоторые дополнительные карманные деньги. Впервые в жизни — с тех пор, как я вообще играл в группах, а это в той или иной мере тянулось уже чуть не десять лет, — я мог представить себе, что делаю из этого настоящую карьеру. Не в том виде, о котором я мечтал подростком — с полуголыми поклонницами, вьющимися вокруг меня, пока я загребаю миллионы и моя рожа красуется на обложке каждого журнала, — а в каком-то скромном, работящем, реалистичном роде. Похоже, успех просто ждал, пока я не соглашусь принять его, отбросив все заносчивые и нелепые притязания.
Наши иногородние выступления приходились в основном на выходные, поэтому мы грузились в фургон Джеба в пятницу вечером, перевозили аппаратуру до нужного места назначения, выступали, а потом торопились обратно, чтобы успеть на работу в понедельник утром. На личную жизнь времени почти не оставалось, вот почему Лорен поначалу ездила со мной — это был единственный способ проводить выходные вместе, когда дела пошли в гору. И хотя она никогда не жаловалась, я чувствовал, что её терпение вот-вот иссякнет. Я не мог её винить. Через какое-то время она перестала ездить, предпочитая оставаться дома под предлогом слишком большой работы или домашних дел. Я понимал, что к чему, и был с этим согласен. Но когда я понял, что не скучаю по её компании в дороге, то осознал: между нами что-то должно измениться…
Вы слышали выражение «начало конца»? Так вот, именно это и происходило в тот вечер, когда я собирался расстаться с Лорен: это было начало конца — хотя не только для нас с Лорен. По-настоящему для всего мира. Смешно, как макрос и микрос сталкиваются. Говорил ли об этом что-нибудь Т. С. Элиот? Интересно.
Изначально я решил объясниться с ней у себя в квартире, но мой сосед по комнате Билли Бинс сидел дома, курил траву и слонялся в трусах — тех самых, со светящимися черепами и костями. Я не думал, что это лучший фон для расставания, поэтому позвонил Лорен и оставил голосовое сообщение на её мобильном, попросив встретиться со мной в «Фулкруме» в центре. Потом принял душ, побрился и оделся — непринуждённо: джинсы-клёш, старая футболка «Jimmie's Chicken Shack» и незастёгнутая замшевая рубашка.
— Я заскочу в «Фулкрум» ненадолго, — сказал я, хватая ключи от машины из керамической миски на столике у входной двери нашей квартиры в Истпорте. — Ты будешь тут всю ночь?
Бинс вальяжно привалился к дверному косяку, ведущему на кухню. Он лениво почёсывал бледный плоский живот. Пучок чёрных вьющихся волос выбивался из пупка и расходился в намёке на крылья летучей мыши по узкой, птичьей груди. — Никуда идти не планирую, — сказал он, говоря вокруг тлеющего в уголке рта косяка. — Хочешь компанию?
— Не сегодня, — сказал я, натягивая куртку.
Бинс поднял брови. Золотое колечко в левой ноздре блеснуло.
— Это… сегодня?
— Да, — сказал я. — Думаю, что да.
— Не сдрейфишь?
— Нет.
— Хорошо. — Он вытащил косяк изо рта и протянул мне, зажав между большим и указательным пальцами. — Затянешься? Придаёт смелости.
Я на секунду задумался, но потом отказался.
— Наверное, мне не стоит пахнуть травой именно сейчас.
Он пожал плечами — острые, почти угловатые — и снова вдел косяк в губы.
— Наверное, ты прав, — сказал он без какого-либо подлинного интереса. — Знаешь, если это что-то значит — мне всегда нравилась Лорен.
— Мне тоже. — Дело было не в том, нравилась она мне или нет. Дело было в том, куда ведёт моя жизнь и кого я могу взять с собой.
Бинс пёрнул, ухмыльнулся и вразвалку удалился на кухню. Когда я вышел за дверь, он гремел кастрюлями и сковородками.
От нашей квартиры в Истпорте до центра Аннаполиса было езды недалеко, узкие улочки большей частью пустовали в предсумеречные часы вечера среды. Погода была ещё достаточно комфортной, так что несколько туристов праздно слонялись вдоль набережной у залива, потягивая кофе или горячий шоколад и фотографируя лодки. Значительная часть магазинов в центре уже закрылась на ночь. Это был такой тихий вечер начала октября, который я обычно любил: безмятежность мира плотнее затягивает ремни плаща вокруг горстки низких кирпичных зданий; солнечный свет отступает с булыжников Мейн-стрит; опавшие листья несутся по перекрёсткам и парковкам в холодном ветерке, пахнущем обещанием Рождества…
Но сегодня мне было не до этого. История с Лорен слишком долго бродила в голове; и хотя я был рад наконец расставить всё по местам и двигаться дальше, я чувствовал, как привычная жгучая вина прогрызает нутро, точно паразит.
Я свернул на Мейн-стрит, булыжники заставляли днище машины прыгать, как на американских горках. В это время года с парковкой вдоль улицы проблем не было, поэтому я медленно катился вдоль бордюра и как раз собирался припарковаться на платной стоянке, когда что-то взорвалось о лобовое стекло машины и заставило меня вздрогнуть. Звук был такой, словно гигантский кулак ударил в стекло. В момент удара я смотрел через дорогу на большие витринные окна «Фулкрума», пытаясь разглядеть сквозь тусклое освещение, не зашла ли уже Лорен в бар, так что эту штуку я уловил лишь краем глаза, когда она отскочила от лобового стекла.