Выход из тени (СИ)

Но вот незадача… По дороге в Новгород князь скоропостижно помер. То ли переел чего на пиру, то ли, как шептались лекари, «какая жаба в животе поселилась». По крайней мере, именно такая, благопристойная версия будет аккуратно выведена гусиным пером в летописи. А так-то да — отравили мы его. И я, признаться, ни единой каплей своей души об этом не сожалею.
Ведь что было бы, доберись Иван Всеволодович до Новгорода? Вместе с ним шли две тысячи вооруженных, тертых в боях ратников, которые были крайне недовольны складывающимся в государстве положением дел. Это был бы не просто князь — это был бы готовый центр противостояния нашей новой, централизованной системе. Гражданская война в тылу перед лицом западного вторжения.
  
Так что новгородцы, оставшись без наемного клинка, вдруг с леденящим ужасом поняли свою участь. Разведка донесла точно: в августе враг ударит с двух сторон. План был прост и жесток — забрать всё. Шведы и датчане отсекали север, а крестоносцы забирали себе всё, что западнее Новгорода. Коренным землям, населенным эстами, суждено было перейти под жесткое управление датчан.
И вишенкой на торте западной дипломатии шли тайные переговоры с немецким Любеком — главным инициатором и кошельком этого крестового похода против прибалтийских племен и православных «схизматиков» — о выгодной продаже Ревеля Тевтонскому ордену. Волки приготовились рвать Русь на куски.
* * *
— Разведка, Великий царь, — неслышной тенью скользнув в просторный походный шатер, доложил Евнут Довмонтович.
Владимир Юрьевич медленно обернулся и властно повел рукой. Своей отрубленной рукой.
Вот такой вот случился в нашей истории казус. Рука-то у царя теперь была железная. Мы умудрились сделать ему такой сложный, хитроумный протез, который сейчас вселял первобытный, мистический страх в каждого, кто его видел.
Изящное сплетение вороненой стали, шарниров и пружин. При необходимости эта механическая кисть намертво сжималась, позволяя Владимиру Юрьевичу брать в бою тяжелый шестопер или кавалерийское копье. С мечом, требующим кистевой игры, было сложнее. Однако в стальном предплечье скрывалась одна убойная тайна: при резком движении из паза с хищным щелчком вылетало длинное булатное лезвие, способное в ближней сече с легкостью заменить клинок.
Так что правил Русью теперь, получается, самый настоящий киборг из плоти и стали. И он научился быть царем. Не просто удельным князем, первым среди равных, а истинным, непререкаемым и безгранично властным правителем, чья воля сковывала покорностью всех остальных.
— Говори, Евнут! — повелительным, не терпящим отлагательств тоном потребовал Владимир Юрьевич. Металл в его голосе лязгнул не хуже стали в протезе.
— Тридцать тысяч, — тихо, но так, что эти слова ударили по ушам подобно набату, ошарашил цифрой Евнут.
Лицо Владимира Юрьевича осталось непроницаемым, словно высеченным из камня. Ни один мускул не дрогнул, он даже бровью не повел. Но я стоял рядом. Я настолько хорошо его знал, прошел с Владимиром такой путь, что физически почувствовал, как глубоко внутри него тугим клубком свернулись сомнения.
Тридцатитысячное войско… Для этого века, для этого дикого региона такая цифра звучала как приговор. Казалось, собрать такую чудовищную армию здесь просто невозможно. Никому.
— Всё оговорено. Будем бить так, как условились, — тяжело рубя слова, словно заколачивая гвозди в крышку гроба наших врагов, подвел итог скоротечного военного совета царь Владимир Юрьевич.
Он никогда не был многословным человеком. Как я ни бился весь прошлый год, пытаясь привить царю навыки ораторского искусства, как ни убеждал, что правитель обязан уметь говорить красочно и вдохновенно… Я доказывал ему, что слово — это мощнейший инструмент власти. Что подданные должны понимать великую идею, видеть глубинные смыслы, осознавать, ради чего они проливают кровь и почему исправно платят тяжкие налоги.
Но сегодня, глядя на его непроницаемое лицо и поблескивающую в полумраке шатра железную руку, я понимал: он прав. Мы столько раз, до ломоты в висках, обсуждали планы этого эпохального сражения, каждую мелочь, каждый возможный маневр, что долгие речи сейчас были бы лишь пустой тратой времени.
Достаточно было того, что царь сурово оглядел своих воевод, и каждый из них молча, но твердо подтвердил: свою задачу он знает назубок, и эта задача уже спущена до каждого сотника и десятника.
Пора было ложиться спать.
Именно так. Перед решающей битвой, от которой зависела судьба всей Руси, мы просто ложились спать. Возможно, для кого-то из союзников это выглядело вопреки всякому рыцарскому здравому смыслу — никаких ночных бдений, истовых молитв до изнеможения или предсмертных попоек. Но перед тем как лагерь погрузился в тревожный сон, всё огромное войско было досыта накормлено двойными порциями сытной каши с мясом.
Истинный смысл этой щедрости знали лишь немногие в ставке. А всё потому, что рана в живот, если боец плотно поел перед самой сечей, — это гарантированная, мучительная смерть от внутреннего воспаления. Сытый желудок при проникающем ранении не оставлял шансов. Мы же накормили ратников с вечера, чтобы к утреннему построению пища успела усвоиться, и бойцы вышли в поле налегке, с пустыми желудками.
Нельзя сказать, что у нас по мановению волшебной палочки вдруг появилась современная военно-медицинская служба, но её зачатки уже работали. И для тринадцатого века это был не просто огромный шаг вперед — это был немыслимый прорыв. У нас появился постоянный штат санитаров — крепких мужиков, чьей единственной задачей было вытаскивать раненых прямо из гущи сражения. В тылу уже были развернуты три больших полевых лазарета, где кипятили корпию и готовили чистые бинты.
Заправляла всем этим хозяйством Ведана. За последний тяжелый год она как-то разом сдала, осунулась, начала ходить с палочкой, а порой опиралась и на две. Но, несмотря на телесную немощь, свои лечебные полки и всю медицинскую службу она держала в железной, поистине диктаторской узде. Никто не смел ей перечить.
Её правой рукой и заместительницей стала Любава. Девушка расцвела, удачно вышла замуж за Лучана — нашего ушлого торгового представителя и, по совместительству, главного дипломата по всем запутанным отношениям с европейскими дворами.
Красивая из них вышла пара. А уж девочка, что у них недавно родилась, — ну сущий ангелочек с льняными кудрями. Я даже, грешным делом, ловил себя на мысли, что было бы неплохо устроить к ней паломничество. Пусть бы суеверный люд приходил посмотреть на чудо-ребенка, заряжаясь божественной благодатью перед тяжелыми временами.
Утром я просыпался с мыслями отнюдь не о предстоящей сече, а о семье.
Мою Танюшу пришлось оставить в Москве. Город сейчас бурно разрастался, вбирая в себя переселенцев, обрастая каменными стенами и мануфактурами, на глазах становясь поистине новой столицей возрожденной Руси. Хотя, по-хорошему, мне стоило бы отправить жену к моему следующему месту службы — в седой Киев.
Владимир Юрьевич назначил меня наместником всей Южной Руси. Звучало гордо. Чрезвычайно серьезное, почти великокняжеское назначение, дающее колоссальную власть. Но одновременно, как по мне, это был изящный шаг в сторону. Почетная ссылка.
Царь-киборг окончательно возмужал, почувствовал вкус абсолютной власти и теперь хотел править самостоятельно, без оглядки на своего «создателя» и советника. Ну что ж, я был не против. Главное, чтобы его самостоятельность не навредила русским землям. А Киев… Киев нужно было поднимать из руин и возвращать ему былое величие. Но такое… в тени Москвы.
  
Мои размышления прервал протяжный, леденящий душу вой роговых труб. Началось.
Атаку открыли половцы и торки. Впрочем, назвать то, что сейчас разворачивалось на утреннем поле боя, классической атакой можно было лишь условно. Скорее, легкие конные лучники русского царя откровенно и нагло дразнили тяжеловесных крестоносцев.
Европейцы строились неспешно. Уверенные в своей непобедимости, они перебрасывались шутками, лениво опускали забрала и выравнивали ряды, полагая, что дикари сейчас сами расшибутся об их стальную стену. А тут налетел рой степных ос. Половцы кружили на недосягаемом для арбалетов расстоянии, осыпая латинские порядки тучами стрел, жаля больно и обидно.