Выход из тени (СИ)
Мы не стали долго задерживаться у Половецкой крепости. Перед глазами до сих пор стояла жуткая картина: отрубленная голова черниговского князя Михаила Всеволодовича, скатившаяся в пыль, и последовавшая за этим кровавая резня в стане русских князей. Среди его дружинников вспыхнула не просто ссора — настоящая междоусобица. Лязг стали, крики, кровь на траве… Почти двести гридней зарубили друг друга насмерть, прежде чем мы смогли навести порядок и отправиться в погоню за остатками монголов.
Не всем скопом. Те черниговские и киевские воины, что присягнули на верность Владимиру Московскому, усиленные свежим киевским ополчением, ушли на Чернигов. Нет, не для того, чтобы брать город на копье.
План был тоньше: если Чернигов запрет ворота и посадит на престол кого-то из сговорчивых, междоусобицы не случится. А потом, когда хребет монгольской гадине будет окончательно сломан — а в этом я уже не сомневался, — достаточно будет сжать город в кольце экономической блокады. Сами придут и поклонятся. Ну и пусть бы выплатили налог на войну.
Тем более, как шепнули мне уцелевшие черниговские бояре, в городе уже крепло понимание: пора срочно вступать в войну против Орды. Еще бы! Когда во мраке степного нашествия забрезжил реальный рассвет победы, из всех щелей полезли желающие поучаствовать в дележе славы и объявить себя триумфаторами. Для многих князей это был единственный шанс укрепить свою власть и усидеть на престолах, когда пыль уляжется.
Именно поэтому я отправил Василька Ростовского на жесткий разговор со смоленским князем. Святослав Мстиславович Смоленский сейчас торчал как главная заноза на пути создания единого русского государства.
Проблема заключалась в том, что он, в отличие от многих, не отсиживался в лесах. По агентурным донесениям, этот упрямый смолянин на днях вдребезги разнес половину тумена — тех самых монголов, что спешили на подмогу к половецкой крепости, но не успели.
Что ж, посмотрим. Если Святослав окажется сговорчивым, то на первое время, пока остальная Русь не скуется железным обручем под властью Владимира Юрьевича, можно со Смоленском и посотрудничать. Но финал должен быть один: Святослав обязан склонить голову перед тем, кого я веду к трону русского самодержца.
Я моргнул, возвращаясь из мыслей о геополитике в душный полумрак шатра.
— Я знаю, почему тебе в свое время не достался Западный улус по старшинству, — мой голос прозвучал ровно, но ударил, как хлыст, заставив Орду замереть. Хан впился в меня напряженным взглядом. — Ты захотел выстроить свое собственное государство. Такое, которое стало бы истинным продолжением воли твоего отца Джучи… убитого по тайному приказу Угэдэя.
— Почем тебе знать, кто убил моего отца⁈ — лицо Орды исказила судорога гнева. Он резко подался вперед, с силой сминая в кулаке серебряный кубок. Из-под его пальцев на ковер брызнул кумыс.
Двое телохранителей хана с лязгом шагнули вперед, хватаясь за сабли. В ту же секунду за моей спиной раздался зловещий металлический скрежет — Евпатий Коловрат наполовину вытянул клинок из ножен. Воевода Вадим лишь угрожающе перехватил свой шестопёр, хищно улыбнувшись в бороду. Воздух в шатре можно было резать ножом.
Я даже не шелохнулся, но был готов перекатом уйти назад и начать из многозарядного арбалета расстреливать всех врагов. А пока лишь скосил глаза на сидящего рядом Лепомира.
Мой переводчик… улыбался. Эта легкая, блуждающая улыбка счастливого человека казалась здесь полным безумием, но Лепомир, вынырнув из своих мыслей, безупречно перевел слова хана, точно передав его клокочущую ярость.
С Лепомиром произошли удивительные метаморфозы. Буквально на днях в лагерь вернулась его сбежавшая Земфира. Причем вернулась не одна, а с детьми, ведомая под конвоем двух своих суровых братьев-аланов. Они быстро и доходчиво «вразумили» сестрицу, строго-настрого наказав ей отныне быть тенью своего мужа.
А когда я лично, при свидетелях, пообещал, что многомудрый Лепомир займет высочайшее государственное положение в будущей русской державе, у покорно опустившей очи Земфиры не осталось ни единого шанса на прежнее блудливое поведение. Да и будет им уже ссориться. А дамочке бегать по мужикам.
И Лепомир простил ее. Простил всё. С того момента его словно подменили. Когда встал вопрос о том, что нам предстоит идти прямо в пасть к монгольскому владыке, этот некогда пугливый книжник не выказал ни тени сомнений. То ли пережитая битва у крепости выжгла из него страх, то ли он отроду не был трусом, а лишь изводил себя сердечной тоской…
Но сейчас рядом со мной сидел совершенно другой человек. Спокойный, уверенный в себе муж, который смотрел на беснующегося хана Орду без малейшего трепета.
— Переведи ему, Лепомир, — не повышая голоса, приказал я, глядя прямо в суженные от бешенства глаза хана. — Скажи ему, что мы здесь не для того, чтобы обсуждать слухи. Мы здесь для того, чтобы решить, останется ли его голова на плечах до заката. Битва, которая может состояться, будет для всего монгольского войска последней. Но кто же тогда порядок станет обеспечивать за Кавказом?
Лепомир кивнул и, чеканя каждое слово, на безупречном монгольском бросил эти слова прямо в лицо владыке Западного улуса.
Я подался вперед, опираясь локтями на колени, и посмотрел прямо в узкие, налитые кровью глаза хана Орды. Воздух в шатре, казалось, можно было резать ножом.
— Я захватил еще одно твое стойбище, — мой голос звучал ровно, но в нем лязгала сталь, от которой, я был уверен, по спине хана пробежал холодок. — Я перебил многих твоих людей. Их кровь еще не высохла на наших клинках. Мы можем дать еще одно сражение. Прямо завтра. Но, думаю, ты уже в полной мере убедился — шансов выиграть у тебя не так много. У нас много огня. У нас много грома, которым мы до смерти распугаем ваших лошадей, сомнем ваши тумены и поубиваем вас всех до единого.
Я блефовал. Нагло, глядя прямо в глаза смертельному врагу. На самом деле, драгоценного пороха у нас оставалось ничтожно мало. Наскребли буквально на два полноценных выстрела — и всё. Горючую смесь мы, конечно, умудрились отбить у самих же монголов в последней стычке, когда обрушились на одно из их стойбищ. Но ее было критически мало, да и качество этой трофейной дряни вызывало серьезные сомнения. Но Орда об этом знать не мог.
Хан молчал. Его желваки ходили ходуном. Он сверлил меня тяжелым, испепеляющим взглядом, прекрасно понимая: уже сам факт того, что он, владыка Западного улуса, сидит здесь и ведет со мной эти переговоры на равных, — это несмываемое унижение. Но выбора у него не было. Смерть дышала ему в затылок.
Мы разговаривали в низовьях Волги. Где-то здесь, по преданиям, стоял древний Итиль, хотя никаких следов былого величия я не наблюдал — лишь выжженная солнцем степь да поросшие ковылем холмы. Сюда мы вышли с ходу, обрушившись на одно из крупных монгольских стойбищ, словно снег на голову.
И в тот день я отчетливо понял: мы выдернули из врага тот самый стальной стержень, ту непоколебимую уверенность в собственной непобедимости, которая позволяла им раньше играючи громить всех и каждого. Степные волки по-прежнему оставались опасными хищниками, способными огрызнуться, но они перестали быть непобедимой силой. Теперь они были дичью.
По нашим подсчетам, у Орды оставалось не более двадцати тысяч сабель. И это были уже не те железные ветераны Субэдэя. Большинство из них подошли из глубин степи не так давно, и их мысли всё чаще обращались к родному кочевью. Они шли на Русь грабить и упиваться легкими победами, а теперь им приходилось отчаянно цепляться за жизнь и бороться за выживание. А умирать в чужой земле за пошатнувшуюся власть хана — это совсем иное дело.
Железная дисциплина туменов дала трещину. Их степные союзники, почуяв запах крови и слабости, наверняка уже шептались по ночам у костров, прикидывая, как бы ловчее сбежать и начать собственную игру за независимость. Хан Орда, будучи опытным полководцем, не мог этого не знать. Иначе этих переговоров просто не случилось бы — он бы давно бросил свои тумены в генеральное сражение, пытаясь раздавить нас массой.