Выход из тени (СИ)

Ну и другое: всем было уже известно, что монголы принципиальны и последовательны в своей политике. Если кто решился бросить им вызов, то такого ордынцы уничтожали, подчиняли. Не получилось сейчас, придут более подготовленные, но всегда придут.
Даниил уже пытался заручиться поддержкой венгерского короля и выступить с ним единым фронтом против монголов — в том случае, если те решатся идти дальше на запад. И Киев в этом стратегическом плане Даниила Романовича играл большую роль. Город должен был ещё больше измотать монголов, дать им решительный бой. Для этого князь хотел оставить здесь одного из опытнейших своих воевод — Дмитра. Тогда монголы, изрядно ослабленные, подошли бы к галицко‑волынским землям.
  
— Я согласен, но выделю тебе лишь пять сотен своих воинов. Более не дам. Мне нужно подготовиться к войне с ордынцами, — сказал Даниил Романович.
— Хорошо, — неожиданно легко согласился Михаил.
Просто Михаил Ярославович Черниговский уже принял для себя важные решения. Как только закончится война с монголами — а он не сомневался, что она завершиться, ибо уже ордынцы потеряли немало своей силы, — Михаил начнёт готовиться к войне с Даниилом.
Черниговский князь ещё отчётливо не понимал, что же стало с северо‑восточной Русью. Он был уверен: даже если Владимир сожжён, там всё равно остаётся немало ратных людей, податных людей, смердов и челядников. Так что этими землями он рассчитывал усилиться, набрать ещё большую дружину. В том числе — переманить многих бывших дружинников Ярослава Всеволодовича: опытных, могучих воинов. Некоторые из них, по странному стечению обстоятельств, присоединились к торкам, недавно прошедшим недалеко от Киева.
— А куда чёрные клобуки и торки подались? Как не стало киевского князя, так они волю почувствовали — решили сами по себе жить? Или кто их в наём взял? — спросил Даниил.
Ведь если соглашение состоится и все земли к западу от Днепра перейдут под руку Даниила Романовича, то и торки станут его податными людьми. А это тоже сила: торки, особенно если им дать доброе оружие, могут выставить и две тысячи, и даже больше воинов. Вполне можно укрепить Торческ. А у Даниила было и серебро, и золото, чтобы достойно заплатить торкам и побудить их с честью воевать под знамёнами галицко‑волынского князя.
— Есть один самозванец — то ли из Рязани, то ли бродник, атаманом у них был; доподлинно мне это неведомо. Но что я точно знаю — это он разорил одно из стойбищ монголов и взял много добычи себе. И сейчас он воюет с ними и в союз с половцами вошёл, — ответил Михаил.
Даниил возмутился, состроил такое выражение лица, что и скоморохи так не кривляются в своих потехах.
— Как он союзы создаёт, если не княжеского рода? Или как? Князь какой из рода нашего Рюрика? — спросил Даниил Романович.
— Но с ним вместе — Владимир Юрьевич Московский. И может статься, что он захочет предъявить свои права на владимирские земли. И тогда наш с тобой договор будет не в силе. С чего бы тогда мне не претендовать на иные города Руси? — возразил Михаил.
— Когда мы выступим, токмо в бой с ходу вступать не станем. Пусть бы монголы извели всех тех охочих разбойников, которыми будет командовать этот воевода, о котором ты говоришь, — и которому подчиняется сам князь Московский, позабывший о своей чести. Как же можно Рюриковичу подчиняться кому‑то иному, кроме старшего родича своего? — произнёс Даниил.
Князья ударили по рукам. А уже через три часа объединённая дружина Даниила Романовича и Михаила Всеволодовича, а также немалое число киевлян, охочих до войны, двинулась в сторону половецкой крепости.
* * *
Половецкая крепость.
6 июля 1238 года
Два дня пути — и я наконец достиг Половецкой крепости. Ещё издали, с гребня холма, я увидел её чёрные, закопчённые стены, испещрённые следами осадных машин. Ветер доносил горький запах гари, смешанный с тяжёлым духом смерти. Нет, гарь, скорее всего, была лишь гарью, но воображение рисовало картину, схожую с тем, как было у Острова. Там и трупные запахи были и сожженных людей.
Измождённые защитники встречали нас с неожиданным энтузиазмом — кто-то махал руками, кто-то выкрикивал приветствия, но в их глазах читалась такая усталость, что радости в этом было мало. Да, крепость стояла, но какой ценой!
Раненых было очень много — они лежали в тени стен, на разостланных шкурах, прислонялись к стенам крепости, стонали, бредили. Кто-то и глазом не моргнул в мою сторону, как и других воинов, входящих в крепость, спал, уличил момент.
А в коллективных, братских, могилах, вырытых за южной башней, похоронено много защитников. Я уже знал цифру и она была бы катастрофической. Потери до семи сотен человек — четверть от тех, кто ещё недавно стоял на стенах, защищая эту несломленную твердыню.
Крепость могла быть взята с такими большими потерями у нас. Но кроме подготовки, камнеметов, пушек, кроме всего прочего… Дух… Русский дух, пусть бы частью и половецкий — это все равно играло главную роль.
Я подъехал к командной избе. Тут меня уже ждали. Нет, Военного Совета не собирал. Монголы вновь начали шевелиться и потому нужно, чтобы большинство командиров были на стенах. Туда же я отправил и Васильско Константиновича.
Он хотел воевать? Ну так путь, дерзает. Монголы на приступ не пойдут, так я дал ему карт-бланш. Пожалуйста, может организовывать даже вылазку. Тем более, что вот ее то враг не ожидает никак. А там может и подкрепление сможет в крепость прорваться.
Сколько ростовский князь «ездил мне по ушам», убеждая, что он готов, может и я должен положиться и довериться. Ну хоть бы спрашивает дозволения, и то хорошо, принимает уже мое лидерство.
Но я хотел сперва разузнать обстановку.
— Сложил голову свою хан Кончак. Молодой же бы еще, — сообщил мне старший сотник Мирон, вытирая рукавом пот со лба. — Молод был, горяч. Смело на вылазку пошёл, да и сгинул. Не послушал старших, рвался вперёд, хотел славы… А теперь вот — нет хана, и беки перебиты, кто жив — те в ранах лежат. Половцев приходится подчинять иным сотникам и десятникам. Вот, и я взял себе три сотни половцев в командование.
Рядом, на бревне, сидел кузнец Аким. Он был огромен, как медведь, но сейчас сгорбился, ссутулился, и казалось, будто вся тяжесть этой осады легла ему на плечи. Его глаза были пусты, а под ними залегли такие мешки, что хоть песок в них лопатой насыпай. Руки, обычно сильные, способные одним ударом молота расколоть камень, теперь безвольно лежали на коленях, покрытые свежими и старыми шрамами.
— Сотник Алексей нынче добивает ордынцев на востоке, — продолжал Мирон. — Прощупали они тропу к лесу иную, оттуда хотели ударить по нам. Но принял их Алексей и положил вражин. Да только мало их положили — много ещё осталось.
Я окинул взглядом окрестности. Да, повоевали тут знатно, ничего не сказать. Земля вокруг крепости была изрыта копытами, усеяна обломками копий и щитов, а в воздухе висел тяжёлый дух крови. Монголы умылись ею, но всё равно ещё оставались, располагаясь в поле в полуверсте от крепости — их шатры темнели на горизонте, как стая хищных птиц, ждущих, когда жертва ослабеет.
— Хашар они привели… — вдруг произнёс Аким, и его голос дрогнул, чуть ли не рыдая. — Пришлось бить своих… Не прощу себе.
Я понял, о чём он. Это мы у Острова сделали вылазку и частью отбили пленных людей у монголов — те не успели русичей использовать живым щитом. А здесь, по всей видимости, не так всё сложилось: монголы успели поставить перед собой наших соплеменников, и защитникам крепости пришлось стрелять в своих же.
  
Но нет времени и, если честно, желания, копаться в моральной стороне случившейся. На войне нельзя сомневаться, тем более, когда еще не закончилось сражение.
— Что торки? Они пришли, но есть ли мысли, как нам соединиться? — спросил я, уже зная, что подкрепление-то пришло, но не может подойти к крепости, чтобы помочь защитникам.
— Стоят, огородились, — отвечал Мирон. — Глеб Шварнович пробился к ним конными, да подсобил наладить укрепления. Монголы к ним не суются, там болото, с другой стороны лес. Да и торки, а с ними много охотников оружных из Киева и других городов, не могут двинуться — боятся попасть в засаду. Но пришло много и торков, и киевских людей. Считай, что две с половиной тысячи и пришло. Только толку мало, пока мы тут заперты.